Перейти к комментариям Версия для печати изменить цвет подачи. Сделать шрифт жирным. Альтернативный просмотр. Увеличьте шрифт. Уменьшите шрифт.

Поумнел, наконец-то

Темы

Об авторе


Подписка
Автор
  . 25 октября 2013

(рассказ)

З а я в л е н и е
Я, Агакерим Агасалим оглу Салимов, родился в 1946 году в Баку. До выхода на пенсию сорок лет проработал учителем химии в средней школе. В этом году в связи с 70-летием нашей школы меня, как и других педагогов-ветеранов, отметили десятидневной путевкой в одну из здравниц Абшерона. 5-го октября я прибыл в Дом отдыха; соседом по комнате был преподаватель другой средней школы по имени Бахрам. Он уже отдыхал здесь целую неделю.
В первый день я смог только устроиться, на завтрак не успел, пришел на обед. За нашим столом, кроме Бахрама, сидели еще двое. Они кончили есть, теперь пили чай. Там, где я сидел, прежде меня кто-то уже обедал. Очень красивая юная официантка (она больше напоминала топ-модель, нежели официантку) подошла к столу, без всяких приветствий смахнула в кулек, что держала в руке, остатки еды с лежащей предо мной тарелки, слегка протерла ее грязной тряпочкой, напоминающую половую. Хотела наложить половником в нее гречку, но я придержал ее руку.
- Доченька, – сказал я, – возьми эту тарелку, хорошенько помой. Или же принеси чистую тарелку.
Даже не думалось, что услышу от такой прелестной девушки столь грубые слова:
- Ты мне не указывай, – сказала она. – Не стану же я мыть каждую тарелку, я ее протерла, она чистая, – и опять хотела наложить гречку в ту же тарелку, когда я снова взял ее за руку.
- Я не стану есть из этой посуды.
- Отпусти руку, – раздраженно сказала девушка, – не хочешь, есть – твое дело. – Хотела повернуться и уйти, но сидящий напротив мужчина сказал:
- Доченька, он тебе годится в отцы, будь повежливей.
- Теперь и ты станешь поучать меня? – высокомерно, с полувопросом-полуответом бросила девушка.
- Нынешняя молодежь никого не признает, даже аксакалов.
- Знать не знаю ни аксакалов, ни саксаулов, – повысила голос официантка, – все это осталось в советских временах, – а затем умышленно, зная, что мы явно услышим ее, пробурчала сквозь губы: – не пойму, из какого архива-нафталина их вытащили.
- Я стану жаловаться, – вскипая, сказал я.
Официантка насмешливо пожала плечами и, виляя бедрами, удалилась.
- Ну и воспитание! – проговорил, вставая, сидящий напротив мужчина. За ним поднялся и его сосед. Пожелав приятного аппетита, они оба удалились.
- Не связывайтесь с ней, – предупредил Бахрам. – Этой девушке никто поперек и слова сказать не смеет.
- Почему?
- Потому что она – человек директора.
- Кто?
- Его зазноба, – ответил Бахрам, чуть усмехнувшись.
Девушка принесла еду Бахраму.
- Спасибо, доченька, – сказал Бахрам, но она даже не ответила.
- А мой обед? – спросил я.
- Ты же сказал, что не будешь есть!
- Доченька, не упрямься, – сказал Бахрам. – У товарища диабет. Сейчас ему должны сделать инъекцию. Ему обязательно необходимо что-то поесть.
Ничего не сказав, все также виляя бедрами, девушка удалилась. Чуть погодя вернулась. И что она принесла?
- Что…что это? – у меня заплетался язык. – Это же чьи-то объедки.
- Все, что осталось. Кухня уже закрылась.
- И что, теперь я должен есть чьи-то объедки?
- Хочешь ешь, хочешь – нет, сказали, что болен, должны сделать укол, вот я и принесла, что нашла. Делай после этого добро людям…
- Я стану жаловаться, – боясь ляпнуть лишнее, я сжал губы.
- Да делай что хочешь, – улыбнулась официантка.
- Здесь есть какое-то начальство? – приподнялся я.
- Не связывайтесь, – потянул за полу моего пиджака Бахрам. – Поберегите нервы. Все равно ничего не добьетесь. Затем тихо напел:
- “С чем пришло, с тем и уйдет…”
Не дослушав его, я направился к выходу. Встречая по пути работников санатория, спрашивал, где находится кабинет директора, но никто, будто не слыша меня, не отвечал. Наконец одна пожилая женщина в белом халате указала: – На втором этаже.
Я поднялся на второй этаж, пройдя длинным коридором, устланным красной ковровой дорожкой, добрался до кабинета директора. Толкнув дверь, вошел в приемную. Красивее, даже моложе той грубиянки – официантки секретарша подкрашивала губы, используя в качестве зеркала экран компьютера.
- Директор у себя? – спросил я, но она не ответила.
- Я спрашиваю директора.
Девушка снова не откликнулась.
Подойдя совсем близко, я громко сказал:
- Господин директор у себя?
Девушка едва не подпрыгнула на месте.
- Боже, как я испугалась… почему ты кричишь?
- Решил, может вы не слышите. У вас что, проблемы со слухом? В третий раз спрашиваю, здесь ли директор, вы не отвечаете. Он у себя?
- Нет.
- А где он?
- Откуда мне знать, уходя, он не отчитывается.
Я пришел к решению, что стану ждать, если понадобиться до самого утра. Присел на один из стульев напротив стола секретарши.
За ее спиной висело большое фото. Седой, уже в годах мужчина смотрел из-за очков властно, в упор.
- Чей это портрет? – поинтересовался я.
На сей раз секретарша отреагировала мгновенно, даже приподнялась и особо официальным тоном сказала:
- Это портрет господина директора Джумшуда Мюршидовича.
Снова села за стол, вглядываясь в экран компьютера, продолжила процесс подкрашивания губ. Прошло достаточно много времени. Шли минуты, и я чувствовал, как напрягаются мои нервы. Ощущал, как в крови поднимается сахар. Время инъекции прошло, и к тому же голод изнутри словно пожирал меня. Наверное, сахар зашкалил выше всякой нормы.
Отворилась дверь и приемная наполнилась терпким и приятным запахом духов. Высокая, полная, еще не растерявшая привлекательности женщина средних лет впорхнула в комнату, не обращая ни на кого внимания, торопливо прошла в другую дверь. Прочтя табличку на двери, я понял, что это кабинет заместителя директора.
- Это заместитель? – спросил я.
- Да, – кивком подтвердила секретарша.
- Можно к ней пройти?
- Нет.
- Но почему?
- Если сама не пригласит, никто не может пройти к ней.
Не знаю, изъедал ли меня изнутри сахар или это равнодушие, но сказав себе “двум смертям не бывать”, я поднялся и решительно толкнув дверь кабинета заместителя, вошел внутрь.
Секретарша бросилась было за мной, но я уже прикрыл за собой дверь.
- Здравствуйте, Дильбер ханум, – сказал я. Ее имя я прочел на той самой табличке. Ответа не последовало. Все ее внимание было устремлено на газеты на столе.
Казалось, ей было безразлично само мое присутствие в комнате. А может она даже не почувствовала мое появление. Я подошел прямо к ее столу и более громким голосом сказал:
- Здравствуйте, Дильбер ханум.
На сей раз она приподняла голову и вместо приветствия спросила:
- Кто вы? Что вам надо?
Я сообщил ей свое имя, фамилию, кем являюсь, рассказал, что произошло в течение этого часа, объяснил, почему пришел с жалобой.
- За каким столом вы сидите? – спросила она.
- За четвертым.
Она нажала кнопку селектора:
- Аза, кто обслуживает четвертый стол?
- Иза, – донесся из селектора голос секретарши.
- Вызови ее ко мне.
Я обрадовался. Дильбер ханум производила впечатление серьезного человека. Хотелось верить, что, наконец, справедливость возьмет верх. Вдруг я обратил внимание на фото на стене.
На этом фото у того же самого мужчины, что и в приемной, здесь, как говорится, рот был до ушей, говоря по простецки, он исходил в хохоте. А рядом две красотки – одна та самая Иза, что довела меня до нынешнего состояния, другая – сама Дильбер ханум. С двух сторон они тесно прижимались к директору. А Джумшуд Муршудович обнимал их за плечи. Кажется, моя вера в торжество справедливости несколько поблекла.
- Можно? – отворилась дверь.
Это была Иза, но на сей раз на ее лице было смиренное, ангельское выражение.
- Что случилось, в чем проблема? Вот аксакал жалуется на тебя, – сказала Дильбер ханум.
- Простите, Дильбер ханум, – ответила Иза. – Этот аксакал очень капризный человек. То требует заменить тарелку, то его не устраивает еда. Все преспокойно едят то, что принесут, а он с первого дня устраивает скандал. И еще, – Иза криво усмехнулась, – грозится, что пожалуется верхам. Ему не нравится то, что подают всем, не станем же мы готовить специально для одного человека, ведь здесь не ресторан, разве я не права?
Девушка говорила столь четко, убежденно, что я едва не почувствовал себя виноватым. Но ведь все обстояло совсем иначе. Губы мои пересохли, я еле выговаривал слова:
- Она говорит неправду… Не верите мне, там были свидетели, спросите у них.
Пока мы ожидали свидетелей, Дильбер ханум продолжала листать газеты. А Иза искоса неприязненно глядела на меня. Мне даже показалось, что она насмехается надо мной… По селектору донесся голос Азы: – Те двое за столом говорят, что ничего не знают, если что и случилось, то только после того, как они ушли. А третий – Бахрам сказал, что у него покалывает сердце, просит не вмешивать его в подобные конфликтные дела.
- Уважаемый аксакал, – сказала Дильбер ханум, – может и вам не стоит упорствовать? Иза – наш самый образцовый сотрудник.
Дильбер ханум стала было расхваливать Изу, но отворилась дверь и в кабинет почти что ворвалась Аза.
- Дильбер ханум, – взволнованно проговорила она, – ведь уже время “Грандиозного века”…
Дильбер ханум глянула на часы.
- А ведь верно. Этот отдыхающий совсем заморочил нам голову. Поскорей включай телевизор.
Засветился экран. На экране ожили великие страсти популярного турецкого телесериала. Все трое женщин вперившись глазами на экран, заспорили меж собой:
- Это та самая актриса, что играла в “Запретной любви”…
- Нет, нет, она играла в “Листопаде”. Фахранда.
- Не Фахранда, а Фахрунда.
- Нет, Фарида.
- Скажешь тоже. Перепутала все на свете. Фарида была в “Птичке певчей”. Несколько лет назад его показывали.
Меня мутило, кружилась голова, я знал, что если сейчас мне не сделать инъекцию, я могу упасть. По мере того, как эти трое женщин, спорили по поводу актеров в экране, мое нервное напряжение достигло предела.
- Смотри, а этот юноша тот самый, что играл в “Запретной любви”.
Не знаю, как это получилось, я резко поднялся, подошел к телевизору, вытащил розетку из сети. Телевизор умолк. Экран почернел. Одним движением я поднял аппарат и что было сил, швырнул его в открытое окно. Потерял сознание. Пришел в себя только в медпункте. Мне сделали укол, привели в сознание. Затем вспоминается зал суда. Но все тогда виделось мне словно в тумане. Никак не мог объяснить судье причину нанесенного санаторию ущерба .
- Не знаю, – ответил я в конце. – Наверное, у меня помутился разум…
- Посидишь месяцев шесть, – спокойно сказал судья, – поумнеешь.
Больше чем эти слова, меня унижало то, что, годившийся в сыновья судья обращался ко мне на “ты”.
О том, что происходило в тюрьме со мной (вернее, что творили со мной), говорить не хотелось бы. Еду приносили вовремя, но когда я просил инсулин, говорили: “Здесь тюрьма, а не аптека”. Через десять дней я впал в кому. Меня положили в тюремный лазарет, сделали необходимые инъекции, привели в чувство, дали лекарства, разрешили приобретать инсулин.
Через три месяца, в связи с праздником Новруза я попал под амнистию, вышел на свободу. Однажды случайно столкнулся на улице с судьей, осудившим меня.
- Ну что, поумнел? – спросил он, узнав меня
- Еще как поумнел, еще как… – ответил я.
P.P. Этим своим заявлением подтверждаю, что я ни на что и ни на кого жалоб не имею.
13 июня 2013.
Перевод Азера Мустафазаде

Поумнел, наконец-то
оценок - 2, баллов - 5.00 из 5
Рубрики: Новости | Чтение

RSS-лента комментариев.

К сожалению комментарии уже закрыты.