Перейти к комментариям Версия для печати изменить цвет подачи. Сделать шрифт жирным. Альтернативный просмотр. Увеличьте шрифт. Уменьшите шрифт.

Поэзия свежего воздуха,

Темы

Об авторе


Подписка
Автор
  . 19 июля 2013

или Чувство земли босой ногой

Поэзия свежего воздуха,(заметки о творчестве поэта Вахида Азиза)
Сила поэзии в том, что после отблиставшего спектакля она осмеливается жить подаянием и с шапкой в протянутой руке идет к людям, не стыдясь просить великой милостыни участия, сопереживания. Это не попрошайничество версификатора с “чужим ребснком на руках”, как писал Бродский, а извечная доверчивость настоящего искусства к тем, ради кого оно существует, даже если порой расплачивается за излишнюю доверчивость. Искусство, лишенное доверчивости, обречено на моральное бесплодие.
Внутренняя культура поэта – лучшая вакцина от эпидемии равнодушия. Внутренняя культура – залог вечной молодости. На чистых эмоциях, на запахах и красках первых впечатлений нельзя долго продержаться, если инстинкт жизни не будет подкреплен знанием жизни. Из неумных рук время ускользает, даже если эти руки поначалу обладают юношеской хваткой.
Поэту необходимо соединение трех качеств. Студенческое – это вечная несгибаемая мятежность, ишущая бури; монашье (сказано это, разумеется, символически) – иноческая отрешенность, пименовское бесстрастие в оценке событий: и, наконец, воинское – это бесстрашная готовность защитить то, что исповедуешь и проповедуешь.
Блок в письме к Маяковскому с тактично приглушенной иронией посоветовал: “Вы не думайте нарочито о крошечном, думайте о большом. Тогда, может быть, выйдет подлинное, хотя бы и крошечное”.
Заметим, что Блок писал это в то время, когда часть писателей под влиянием поверхностно понятого образа “Буревестник.” уходила в эгоцентрические абстракции, пытаясь выглядеть сверхчеловеками и стесняясь быть просто человеками. Блок не относил, как они имеют смелость догадываться, гигантоманию к понятию “большого” в искусстве – гигантомания всегда ни что иное, как жирное дитя худосочного комплекса неполноценности. Но нарочито “крошечное” есть такое же воплощение неполноценности, как и нарочито “большое” – то есть то уничижение, которое паче гордости.
Поэт Вахид Азиз начал свою жизнь в то время, когда искусство было больно гигантоманией. Пышные фильмы с многотысячными банкетами на фоне электростанций, волгодонские или целинные поэтические циклы, построенные по принципу пластилинового монументализма. Он был дитя своего времени и болел его болезнями вмести с ним, – слава Богу, что корь гигантомании перенес в младенчестве, а не в зрелости, хотя и бывали затянувшиеся осложнения. Но мне кажется, что в последние годы искусство вообще и поэзия в частности заболели другой, не менее чреватой осложнениями болезнью, а именно “крошечностью”, поэтому совет Блока “думать о большом” приобретает сейчас оттенок вопиющей насущности. В искусстве появилась некая боязнь исторического пространства, пространства духовного. К сожалению, некоторые поэты, вместо того чтобы быть вдумчивыми лечащими врачами, помогающими избавиться от этой болезни, поддерживают крошечность намерений.
В европейской поэзии было и есть немало значительных поэтов “герметического” направления. В азиатской поэзии этого не было.
Поэзия Вахида Азиза с самого начала своего существования взяла на себя функцию совести народа. Функция совести невозможна без боли, без сострадания. К сожалению, рядом с оставляющим желать лучшего прогрессом обезболивания в медицине происходит катастрофически прогрессирующий процесс обезболивания поэзии. Но все-таки было однажды сказано Герценом: “Мы не врачи, мы – боль”.
Прописные истины – это те киты, на которых стоит нравственность человечества. Нельзя все время квалифицировать нравственность как банальность. Поэзия поддержания моральных устоев имеет такое же право на существование, как и поэзия экспериментальная. Но если эксперименты заходят настолько далеко, что моральные устои подрываются, тогда так называемое новаторство перестает быть поэзией.
Отвратительно, однако, когда стихотворцы, которые тщатся быть педагогами чувств, сами в своей личной жизни весьма далеки от прописных истин, которые они проповедуют. Конечно, личность поэта складывается из его стихов, потому что каждое стихотворение – это тоже поступок. Но есть еще просто поступки, и никакому, даже большому поэту, непростителен человеческий эгоизм. Поэзия покидает самых талантливых поэтов, если у них нет таланта неравнодушия. До личности большого поэта поднимаются только те, кто любит чужие строки больше, чем свои.
Настоящий поэт понимается не только через свою поэзию, но и через отношение к другим поэтам.
Вахид Азиз любит чужие строки больше, чем свои.
Истинный поэт – это особого рода хирург, которому моральную лицензию на вскрытие тела эпохи дает лишь бесстрашие самовскрытия.
Если творчество не мучительно, то мы вправе относиться к поэту с моральным подозрением. Однажды Вахид Азиз сказал мне: “Трагедийное начало есть в жизни каждого человека, и поэт без трагедии либо недочеловек, либо человек малодушный, по слабости характера боящийся самобезжалостности”.
Для Вахида Азиза одиночество одиночеству рознь. Одиночество превращается иногда в атрибут культа, а вовсе не в причину страдания. Но для него существует одиночество иное: одиночество творца, вынашивающего свой, понятный пока еще только ему замысел; одиночество юноши или девушки, находящихся в предсостоянии любви; одиночество воина, оказавшегося один на один с врагами. Мужество сражаться в одиночестве выше мужества в общем строю. Кроме того, есть один бой, который может происходить только в одиночестве, – это бой с самим собой. Моменты такого одиночества суть не что иное, как моменты тайной связи внутреннего мира с внешним или моменты поисков этой связи. Поэты, высокопарно декларирующие свое постоянное слияние с обществом, на поверку часто оказываются одинокими, а поэты, не боящиеся сказать о том, что они бывают одиноки, гораздо более связаны с обществом – хотя бы в силу исповедального доверия к нему. Писать правду о своем одиночестве – это уже преодоление одиночества.
Матери никогда искусственно не подделывают своих детей с расчетом на то, чтобы они нравились, – матери их просто рожают.
Версификаторы не рожают – рожать небезопасно. Версификаторы химически конструируют неких гомункулов в стеклянных колбочках. В душах версификаторов не священный огонь, а переносная спиртовочка расчетца. При помощи этого расчетца версификаторы математически выводят формулу чужого успеха и пытаются на ее основе рационально выработать свой голос. Но голос версификаторов не трогает – тронуть может лишь голос, у которого выстраданный, а не выработанный тембр.
Поэзия – это всегда перевод с темного, запутанного, сбивчивого подстрочника собственной души, и в этом смысле любой поэт – переводчик. Абсолютно точный перевод языка души на язык слов столь же невозможен, как и опасен слишком вольный перевод – он чреват тем, что от первозданности души ничего не останется. Но что же делать? Мирза Фатали, автор афоризма “Мысль изреченная есть ложь”, остался в нашей памяти все-таки именно благодаря изреченности, а не молчанию. Если следовать ахундовской логике, то его строка о том, что мысль изреченная есть ложь, уже сама является ложью.
Поэт Вахид Азиз – переводчик собственной души.
К сожалению, поэты-переводчики чужих душ наполняют свои стихи громоподобным шумом индустрии, грохотом батальных взрывов, бравурным шипением павлинообразных фейерверков, но когда читаешь их стихи, то они похожи на немое кино: по страницам скачут молнии, а настоящего грома не слышно.
Ест поэты, все время громогласно заявляющие, что они говорят от имени народа. Присмотришься к ним, и вдруг станет их жалко -до чего они на самом деле одиноки. Вахид Азиз больше говорит об одиночестве, чем о народе, но присмотришься к нему – и поймешь, что именно он говорит от имени народа.
Поэтическую смелость иногда понимают как применение озадачивающих метафор, сногсшибательных рифм, ритмической супермодерной какофонии или, наоборот, как “простоту, мужественно противопоставленную модернизму”, которая на деле хуже воровства. Поэтическую смелость понимают иногда только как умение врезать кому-то по морде.
Но подлинная поэтическая смелость Вахида Азиза начинается не с безжалостности к традициям, не с безжалостности к нарушителям таковых, вообще не с безжалостности, направленной вовне, а именно с самобезжалостности.
Поэт без фольклорного начала невозможен. Но бывает, что в фольклоре застревают, начинают тащить поэзию назад, умиляясь патриархальщиной, которая была прелестна в свое время, да, впрочем, и не так уж прелестна, как нам сейчас кажется, потому что и в самые патриархальные времена лилась народная кровь.
Внезапное осознание того, что жизнь не бесконечна, или заставляет человека жалко суетиться, хватаясь за все первопопавшиеся соломинки, или освобождает от суеты, приводит к самоочищению. Понятие смерти, кажущееся в юности абстракцией, вдруг оборачивается реальностью, и становится страшно, что после тебя останутся лишь твои маски, а не твое истинное лицо. Поэт живет, отражаясь в тысячах зеркал: в чьих-то глазах, в окнах домов и автобусов, в надраенных трубах траурных оркестров, в столовых ножах на банкетах, но был ли он сам зеркалом мира и нелицеприятным зеркалом самого себя? Или он был похож на зеркало в комнате смеха, где отраженное им уродство выглядело как красота, а трагическое лицо эпохи – как гогочущая рожа скомороха? Или он был декоративной тканью, наброшенной на зеркало?
Поэт Вахид Азиз был и будет зеркалом целомудренности и нелицеприятным зеркалом самого себя!
Иногда мы наблюдаем раздувание в групповых целях малозначительных стихотворцев, умиленность духовным провинциализмом под видом расширения географии поэзии, под видом борьбы со “столичностю”. Настоящее произведение, родившееся где-то даже в малозаметной деревушке, может само, независимо от критиков, стать столицей литературы.
Существует такая мнимо красивая фраза: “Никто никому ничего не должен”. Все должны всем, но поэт особенно.
Стать поэтом – это мужество объявить себя должником.
Поэт в долгу перед теми, кто научил его любить поэзию, ибо они дали ему чувство смысла жизни.
Поэт в долгу перед теми поэтами, кто были до него, ибо они дали ему силу слова.
Поэт в долгу перед сегодняшними поэтами, своими товарищами по цеху, ибо их дыхание – тот воздух, которым он дышит, и его дыхание – частица того воздуха, которым дышат они.
Поэт в долгу перед своими читателями, современниками, ибо они надеются его голосом сказать о времени и о себе.
Поэтому произведения Вахида Азиза, родившиеся в малозаметной деревушке Тертерского района, стали столицей поэзии “семидесятников”! Вахид Азиз понимает, что как поэт он в долгу перед потомками, ибо его глазами они когда-нибудь увидят нас.
Великий Назим Хикмет однажды сказал:
Мне часто пишут письма начинающие поэты и спрашивают: “Какими качествами нужно обладать, чтобы сделаться настоящим поэтом?” Я никогда не отвечал на этот, как я считал, наивный вопрос, но сейчас попытаюсь, хотя это, может быть, тоже наивно.
Таких качеств, пожалуй, пять.
Первое: надо, чтобы у тебя была совесть, но этого мало, чтобы стать поэтом.
Второе: надо, чтобы у тебя был ум, но этого мало, чтобы стать поэтом.
Третье: надо, чтобы у тебя была смелость, но этого мало, чтобы стать поэтом.
Четвертое: надо любить не только свои стихи, но и чужие, однако и этого мало, чтобы стать поэтом.
Пятое: надо хорошо писать стихи, но, если у тебя не будет всех предыдущих качеств, этого тоже мало, чтобы стать поэтом.
Поэзия, по известному выражению, это самосознание народа. “Чтобы понять себя, народ и создает своих поэтов”.
Поэт Вахид Азиз – это не штрихи, это линия, складывающаяся из всех строчек, из всех стихов, своя линия отношения к слову, к жизни.
Нашей поэзии сейчас не хватает мужского духа – слишком многие пишут как-то субтильно, женственно. Но если женственность хороша у женщин, то у мужчин это духовная бесполость.
Мужской дух поэзии Вахида Азиза опечаливает подражателей.
Подражательство с умыслом похоже на искусное подбирание отмычек к двери поэзии. Подлинный поэт всегда пытается открыть эту дверь собственным честным ключом. Если дверь не поддается, то подлинный поэт вышибает ее, но опять же собственным, а не чьим-то одолженным телом.
В литературе существуют подделки памяти, иногда даже искусные. Некоторые поэты говорят о прошлом, умеют ловко подстроить его под свою сегодняшнюю концепцию, или излишне негативизируя, или слишком позитивизируя прошлое – в зависимости от того, что им надо. Это – спекуляция памятью. Некоторые поэты пытаются расчленить свою память на составные части, не прибегая к спекуляции, но будучи честными лишь в частностях, робея перед памятью в целом. Это – страх перед памятью.
Но прозрачная поэзия Вахида Азиза выше и спекуляции, и страха.
Если существует выражение “муки совести”, то почему не может быть и другого – “муки памяти”? Искусство – это доска с гвоздями, а не мягкий диван. Искусство – это главная память человечества. А кто бежит от памяти человечества – человек ли он?
Некоторые поэты наряжают каждое стихотворение, как новогоднюю елку, отяжеляя смысл стеклянными шарами метафор, ватой сентиментальности, канителью изящных рифм, так что самой елки почти не видно. Но есть иная сила – сила ненарядности, неприкрашенности.
Поэт Вахид Азиз презирает нерешительность и в то же время понимает, что слепая разрушительность может быть еще страшней. Безрассудная шпага, пробивая портьеру, может попасть и не в Полония, а в кого-то невидимого. В кажущемся раздвоении вся сложность, но и цельность отношения поэта к истории, к ее полониям, скрывающимся за тяжелыми портьерами лжи.
Поэт – это выше умения писать в рифму. Поэт – это свойство души, поднимающее мастера над ремесленником, человека над недочеловеком.
Поэзия для Вахида Азиза – это чувство земли босой ногой.
Большая поэзия – это художественные мемуары человечества. Большие поэты – это писатели людей лунного света. Большая литература – это победа над смертью, дорастающая до уровня еще недоступного медицине человеческого воскрешения.
Есть два приспособленчества.
Первый вид – это приспособленчество к современности, когда, ловко мимикрируя, карьеристы пытаются сделать карьеру на борьбе с карьеризмом, пытаясь ввести, как Калигула в сенат, коня собственных амбиций.
Второй вид приспособленчества – это приспособленчество к вечности, когда отворачиваются от нужд своего народа, смотрят поверх времени. Но вечность сама отворачивается от тех, кто отвернулся от современности.
Все виды приспособленчества – лишь эрзац искусства. Настоящее искусство ориентируется не на категории времени, а лишь на совесть. Совесть поэта двуедина – она сразу и современность, и вечность.
В статье “Читатель” Гумилев написал: “Писать следует не тогда, когда можно, а когда должно. Слово “можно” следует выкинуть из всех областей исследования поэзии”. Сам он не всегда следовал этому правилу, но где, когда, какой писатель всегда безупречно следовал собственным правилам, да и возможно ли это?
Не стоит поспешностью запоздалого благоговения со творять из Вахида Азиза кумира, как, впрочем, ни из кого другого.
Даже у Пушкина есть много плохих стихов, и надо уметь отличать лучшее от худшего, невзирая на самую великую подпись. Помимо забвения забвением, существует забвение поклонением. Наследие Вахида Азиза принадлежит не только сегодняшней, но и будущей поэзии. Наследие – это слово серьезное. Наследием нельзя ни бездумно восторгаться, ни пренебрегать им.
Поэзия Вахида Азиза – явление самородное. Его интонация обладает волшебным блеском того минерала, который существует лишь в структуре азербайджанской земли. Поэзия Вахида Азиза – дитя только азербайджанской природы и только азербайджанского языка.
Вся поэзия Вахида Азиза – это огромная поэма о нем самом. Порой нам кажется, что литература умирает, и даже критики пишут статьи, похожие на преждевременные некрологи, а литература не хочет умирать, не может умереть. Именно – не может! Литература любой страны может временно впасть в летаргический сон, иногда напоминающий смерть, но если умрет литература – умрет душа народа. А душа народа бессмертна, значит, бессмертна и литература.

Поэзия свежего воздуха,
оценок - 0, баллов - 0.00 из 5
Рубрики: Культура

RSS-лента комментариев.

К сожалению комментарии уже закрыты.