Перейти к комментариям Версия для печати изменить цвет подачи. Сделать шрифт жирным. Альтернативный просмотр. Увеличьте шрифт. Уменьшите шрифт.

Грудь Лоллобриджиды

Темы

Об авторе


Подписка
Автор
  . 16 августа 2013

рассказ
Стоял весенний майский день, в связи с чем мы были несколько возбуждены. К тому же – перемена. Тихий, напряженный рокот голосов в классе все больше накручивал нервозность, носящуюся в воздухе. Мы не вышли на перемену, будто ждали, что что-то случится с минуты на минуту, будто именно этого отчаянного вопля ожидали.
- Лоллобриджида кончилась!
Он ворвался в класс в ту минуту, когда мы как раз рассматривали новые приобретения. Столько горечи и тоски было в этом его восклицании, что все мы невольно подняли головы, посмотрели на него, заметили его искренне подавленный вид, и шутливые реплики, которыми мы готовы были сыпать по любому поводу, застряли у нас в глотке.
- Ничего, – участливым тоном сказал Ариф. – Я тебе отдам Софи Лорен. Меняю на Бриджит Бардо.
- Как же кончилась? – недоверчиво спросил Элик. – Вчера только…
- Я обегал все киоски, – не дал ему договорить Самир, – вчера были. А сегодня уже нет. Клянусь мамой!
Это было правдой: в кинотеатрах нашего города стали крутить популярный в то время фильм “Фанфан Тюльпан” с Жераром Филиппом и Джиной Лоллобриджидой в главных ролях, и спрос на фотокарточки этих актеров резко подскочил.
- У Миши есть Лоллобриджида. Миша, обменяй Самиру.
- Это не моя карточка, сестры, не даст она…
- А тебе не один хрен на что дрочить? – сердито сказал Элик, обращаясь к Самиру. – Бери, что есть, и скажи спасибо.
- Да у меня все есть, – сказал Самир. – И Мэрилин Монро, и Бриджит Бардо, и Анита Эксберг…
- Вот кого бы хорошо заделать! – сказал тихоня Назим.
- Смотри, как бы она сама тебя не заделала.
- Ха-ха-ха-ха!
- У нее сиськи! Вот это да! – восторженно воскликнул Элик. – Посмотри! Зачем тебе Лоллобриджида?
- Погоди, Самир… У тебя же была Лоллобриджида, – вспомнил вдруг Вагиф. – Да, я помню, даже, кажется, две карточки были у тебя…
- Да у него целый набор был Лоллобриджид! – закричали девочки. – Все видели! Ни с кем меняться не хотел… Врет он!
- Все мама забрала, клянусь мамой, порвала и выбросила, – с горечью произнес Самир.
- За что?! – хором возмутились сразу несколько девочек класса с негодованием оскорбленного коллекционера.
- Не знаю, с левой ноги встала… Слишком, говорит, раздетая, рано тебе такие карточки смотреть, взяла и разорвала, – удрученно пробормотал Самир. – На мелкие кусочки. Чтобы склеить нельзя было.
- Ладно тебе, не хнычь… – стал успокаивать его Ариф. – Вот у меня Вивьен Ли, Одри Хэпберн. Меняю обеих на Эксберг.
- Засунь себе!..
- Хватит вам ругаться! – закричали со стороны девочек. – Сильвана Мангано! Кто меняется?
- Симона Сеньоре!
- Что в придачу?
- Шиш с маслом!
- Они все худые. Кому нужны твои Одри-модри…
- Ну что, ни у кого нет, что ли, Лоллобриджиды? Все карточки отдаю и еще заплачу в придачу…
- Сколько?
Самир пошарил в карманах, вытащил несколько монеток, окурок, бабки, расплющенную ириску, посчитал мелочь.
- Шестьдесят три копейки, – объявил он.
Это были неплохие деньги для шестиклассников, если учесть, что школьный завтрак стоил десять копеек, билет на утренний сеанс в кинотеатр – двадцать пять копеек, а пачка самых дешевых сигарет – пятнадцать, но карточки Лоллобриджиды ни у кого не было, даже у девочек класса, которые уже стали заинтересованно прислушиваться к нашему разговору.
- Вот тебе именно Лоллобриджида нужна, да? – спросил Ариф.
- Да, – сказал Самир.
- Вынь да положь, да?
- Да!
- А зачем, зачем?
Самир немного помолчал, будто специально дожидаясь для своего объявления тишины. И тишина наступила.
- Я ее люблю, – сказал просто Самир. – Вот зачем… Я во сне ее вижу… Всю голую…
Сначала мы подумали, что он шутит, или что мы все ослышались, услышав чудесным образом одно и то же, потом грянул хохот. Смеялись такому странному заявлению и девчонки, привыкшие, что обычно мальчики влюбляются в них, одноклассниц, или же, в крайнем случае, в девочек из других классов, но влюбиться в кинозвезду… недосягаемую Лоллобриджиду! Это было выше нашего понимания. Мы все, мальчишки в период созревания, испытывали плотский голод, видели эротические сны, иные из нас были болезненно мечтательны и мечтали о том, чего никогда в своей короткой жизни не знали, занимались онанизмом, обозревая свои коллекции сексуальных, слишком уж декольтированных женщин-кинозвезд (по этой причине взрослые приравнивали эти вполне безобидные, легально продававшиеся и широко тиражированные изображения всемирно известных звезд чуть ли не к порнографии и, обнаружив у нас, не раз конфисковали карточки), но чтобы вот так вот влюбиться… Это было непонятно, смешно, но очень в духе Самира, который по привычке все говорил в лоб, не интересуясь, как это прозвучит для чужих ушей, и мечтательно-влюбленный взгляд Самира вызывал у всех нас садистское, так присущее подросткам желание надсмехаться над ним.
Это было время, тот короткий период, когда, можно сказать, все ученики школ нашего города, как с цепи сорвавшись, стали собирать фотографии кинозвезд тех лет, обменивались ими, даже порой особо предприимчивые торговали этими карточками, как они называли, фото. Это ненадолго стало модой, а идти против моды, сами понимаете, как против ветра…
И никто из нас против моды не шел, несмотря на то, что иногда мода эта была, признаться, довольно-таки уродливой, необъяснимой, нелогичной. Примерно в то же время, как вошло в моду коллекционирование фотокарточек, стало модным носить иранские носки. О, что это была за мода! Мальчики из кожи вон лезли, чтобы иметь хотя бы пару настоящих – дорогих, надо сказать, – иранских носков. Но надо отдать им должное (носкам, то есть), было на что посмотреть: прочные, добротные, ярких, прекрасных расцветок, оригинального рисунка, будто над ними поработали настоящие художники. Мальчики из малоимущих семей, достигнув, наконец, своей мечты и проделав ощутимую брешь в семейном бюджете, носили эти носки со старыми туфлями, которые в их теперешнем виде наверняка стоили дешевле носков; многие носили их, закатав манжеты брюк, чтобы можно было всем демонстрировать ценное приобретение. Или же местные стиляги ввели в моду брюки-дудочки, до того узкие, что надевать их еще куда ни шло, а вот снимать приходилось потрудиться… До популярных во всем мире джинсов тогда еще у нас в городе мода не дошла. Зато непромокаемые, тонкие, как кожура луковицы, плащи-болонья, но это уже нам было не по зубам, слишком дорого. Несколькими годами позже вошли в моду бакенбарды; так их принято было называть – бакенбарды, баки, а в сущности это были самые обычные пейсы, и не отпускать их считалось просто неприличным, если у молодого человека на лице имелась хоть какая-то растительность. Много чего смешного, нелепого, необъяснимого входило в моду, этой моде следовали бездумно, слепо, как в омут бросались, но потом все так же внезапно кончалось, как и началось, и вчерашняя мода казалась просто нелепицей.
Вот так же стало временно модным среди школьников коллекционировать фотокарточки кинозвезд.
Позже на экраны кинотеатров вышел популярный в те годы фильм “Человек-амфибия”, и мы очень гордились, что съемки этого фильма проходили в нашем родном городе, по многу раз смотрели его, и наши девочки переписывали на слух стихи песен из этого фильма и часто их напевали, а мы, мальчики, с саркастическими улыбками прислушивались, но не могли скрыть, что нравится.
А пока нашим повальным увлечением было коллекционирование фотографий кинозвезд, в основном женщин-кинозвезд. Ариф даже украсил стену своей комнаты этими фото, наклеив их на обои, но такое мало кому из нас удавалось, потому что мало у кого из нас была своя отдельная комната (а точнее – ни у кого), об этом можно было только мечтать в ту пору, когда подавляющее большинство населения жило в коммунальных квартирах, и только высокопоставленные государственные и партийные чиновники имели собственную квартиру из трех, а то и четырех комнат. Такие квартиры в нашем представлении были чуть ли не дворцами.
В основном, конечно, коллекционированием этих фото увлекались девочки, но у нас класс был какой-то особенный, ненормальный, и шесть мальчиков в классе из тридцати четырех учеников шестого “А” в признании в любви далеким неведомым звездам экрана превзошли всех девочек в классе, в школе и наверняка в других школах тоже. Такой был невменяемый класс. Но был он ненормальным не только в этом отношение. Никто из наших одноклассников не хотел учиться, то есть учиться в школе по школьной программе, но почти все поголовно, особенно женское население класса, запоем читали книги далеко не по возрасту, любили художественную литературу и неплохо для своих лет разбирались в кино, но в школе… Мы ненавидели учебу, учителя ненавидели нас, родители ненавидели учителей. Но, тем не менее, носили им подарки. Редко, правда. Раз в год. Обычно – на Восьмое Марта. Но учителя, точнее, учительницы, вполне довольствовались одноразовым вливанием. Духи “Красная Москва”, коробка московских, редких по тем временам, конфет. Довольствовались. Жадность не поощрялась, считалась пороком, чем и являлась на самом деле. Ведь все жили бедно по теперешним меркам. Купить дом, иномарку или яхту можно было только в кошмарном сне, готовясь под утро к аресту: бей буржуя! И так как учителей женского пола было гораздо больше, чем противоположного, мы все ходили в “пятерках” и “четверках”. Неблагодарность тоже считалась пороком, и потому наши учительницы старались дотянуть свое чувство благодарности до следующего женского праздника. И какая-нибудь сиротливая “двойка” по географии у учителя, по недоразумению оказавшегося мужчиной, выглядела нелепо, немотивированно, нецензурно среди отличных и хороших отметок, и потому она тоже исправлялась под тяжелые мужские вздохи в конце четверти, или же мы сами вторгались в дело исправления, помня, что спасение утопающих – дело рук самих утопающих. Одним словом, все было построено на любви и взаимопонимании. В школе мы были самым бешеным классом, нас одно время хотели даже разбросать по разным параллельным классам, чтобы наше бессмысленное бунтарство растворилось в спокойствии других, более законопослушных коллективов, но руководству школы пришлось отказаться от этой идеи, видимо, из-за того, что не нашлось такого спокойного класса, который мог бы растворить в себе дерзость, непокладистость, непослушание учеников этого печально известного шестого “А”. Мы дерзили учителям, мычали все разом, превращая невинное мычание в жуткий гул, подкладывали на стул учителям всякие прилипающие гадости, так что, наученные горьким опытом, прежде чем садиться, они проводили рукой по стулу; несколько раз в конце рабочего дня мы, мальчики, проникали по водосточной трубе через уличное окно в опустевшую учительскую на втором этаже школы, похищали из шкафа классный журнал и, подделывая почерк, исправляли свои оценки, стараясь не переборщить и быть не очень щедрыми, чтобы не давать повода разоблачить себя; мы срывали уроки, особенно если заранее была объявлена контрольная по какому-нибудь предмету; мальчишки в туалете писали на стену, соревнуясь, чья струя окажется выше, получали за это от старшеклассников заслуженные подзатыльники, которые терпеливо сносили; там же в туалете учились курить и пробовали дешевый портвейн “Агдам”, а однажды устроили конкурс членов и победил тихоня Назим, спокойный и ласковый, как девочка (вообще в школе большая часть свободного времени у нас была связана с туалетом, где можно было укрыться от глаз учителей); устраивали, как тогда мы их называли, “шаталы”, (видимо, от слова “шататься”), убегали с уроков и подбивали девочек тоже, ходили с ними в кино, смотрели хорошие старые фильмы (правда, в те годы они были вовсе не старыми), а потом, подражая любимым киногероям, становились, дурачась, на одно колено, преподнося даме сердца, которую в данном случае изображала кто-нибудь из одноклассниц, цветок, сорванный с клумбы; ходили гулять на Приморский бульвар, где непременно находили повод подраться с учениками из других школ, и порой в этих драках участвовали и наши девочки, не желая оставаться в стороне от потехи, тузили портфелями неприятельскую команду; также наши “дамы” часто участвовали в шуточных, вмиг рождавшихся импровизированных футбольных матчах, в основном изображая вратарей, но стоя на воротах по трое-четверо, и никак нельзя было им втолковать, что вратарь в воротах бывает один.
Однажды на утреннем сеансе в кинотеатре “Азербайджан”, зрители которого состояли сплошь из убежавших из школ “шатальщиков”, была устроена облава директорами опустевших учебных заведений. Из кабины киномеханика, приостановившего просмотр по требованию директоров, то и дело слышались объявления:
- Ученики 134 – школы, выйдите из зала! Вас ждет у выхода директор!
- Ученики 189 – школы, выйдите из зала!
- Ученики 150 – школы, покиньте зал!
- А может, не надо? – робко произнес тихоня Назим.
(Окончание следует)

Грудь Лоллобриджиды
оценок - 0, баллов - 0.00 из 5
Рубрики: Чтение

RSS-лента комментариев.

К сожалению комментарии уже закрыты.