Перейти к комментариям Версия для печати изменить цвет подачи. Сделать шрифт жирным. Альтернативный просмотр. Увеличьте шрифт. Уменьшите шрифт.

Грудь Лоллобриджиды

Темы

Об авторе


Подписка
Автор
  . 23 августа 2013

рассказ
(Окончание. Начало см. “Зеркало” от 17 августа 2013 г.)
Мы все обреченно похихикали. Не до смеха было, за такое могли бы и из школы погнать, а это уже было нежелательно при всеобщем тотальном начальном и среднем образовании в стране.
И все понуро поплелись к выходу, где нас ожидали грандиозный скандал, вызов родителей, головомойка, разбирательство, допросы и прочие неприятные дела.
Мы вышли с поднятыми руками, как отряд партизан, попавший в окружение.
У нашей школы часто собирались и часами околачивались великовозрастные бездельники, курили – порой открыто – анашу, провожали глазами девочек-старшеклассниц, лениво переругивались, задевали учеников, и кто был поершистее среди наших старшеклассников, ввязывался с ними в драку. Но драки возле школы как вспыхивали, так сразу и угасали, потому что тут же за углом школы располагался милицейский участок, и участковый уполномоченный с удовольствием таскал драчунов к себе в маленькую комнатушку, бил головой о свой рабочий стол, каждый раз спрашивая: “Ну, поумнел? Поумнел уже?” И хотя многие почти тут же отвечали утвердительно, небольшая экзекуция, тем не менее, продолжалась, пока участковый милиционер сам не решал, что степень поумнения достигла нужной отметки. Задержать, а тем более арестовать за какие-то десятки раз на дню случавшиеся драки он, конечно, не мог: пришлось бы тогда задерживать половину мальчишек школы. А кастеты и ножи, которые мы из чисто мальчишеской бравады таскали с собой, он просто отбирал и швырял в мусорный бак.
Рядом со школой, напротив мечети “Тезе пир”, находилась будка, в которой торговал всякой мелочью старик Мардан, очень похожий на персонаж из романа Диккенса “Оливер Твист”, на скупщика краденого Феджина, каким я себе его представлял. В его будке мы покупали болгарские пахнущие медом сигареты “Пчелка” и кубинские, довольно противные “Ким”. Самыми популярными в то время были сигареты “Аврора”, очень крепкие, неприятные на вкус, как многие в те годы напитки, сигареты и изделия советского производства, рассчитанные на советского же потребителя, которому некуда было деваться от ширпотреба. Но даже самые противные сигареты курили, выбора не было. Изредка Ариф, папа которого работал в Совете Министров и был какой-то шишкой (так что наш директор постоянно через Арифа посылал ему приветы), приносил в школу жевательные резинки, настоящие американские жвачки, никого не угощал, торопливо жевал на уроках, будто спешил разжевать и проглотить, а мы все с завистью смотрели ему в рот и потом просили выдохнуть, чтобы почувствовать аромат не доступной нам заокеанской житухи, столь же далекой и недоступной, как кинозвезды, карточками которых мы увлекались. А однажды он принес одну сигарету “Филипп-Моррис”, бережно завернутую в бумажную салфетку, и мы по очереди курили ее в туалете. Каждому досталось по одной затяжке, и никто, конечно, не успел понять, чем эта сигарета, украденная Арифом у папы, отличалась от тех, что курили мы.
Элик превосходно играл в футбол, за что получил лестное для него прозвище легендарного португальского форварда Эйсебио (стоит ли говорить, как мы все, мальчишки класса, ему завидовали), и, несмотря на то, что ему, как и всем нам, его одноклассникам, было всего лишь тринадцать, ребята из выпускного класса постоянно включали его в свою сборную команду, когда шли играть в соседнюю школу, где двор был более приспособлен для игры в футбол и вход туда, в отличие от нашей школы, был более доступен, так что не приходилось перелезать через забор. Играли обычно на деньги, собирали по двадцать копеек с каждого игрока проигравшей команды, бывало, ставки увеличивались, достигали пятидесяти копеек, но так играли уже не ученики школ, а те великовозрастные оболтусы, которые возле этих школ околачивались, изнывая от скуки.
Однако не всегда нам удавалось поиграть в футбол на чужой территории и спокойно довести игру до конца Иногда внезапно появлялся сторож школы и гнал нас так же, как с проклятиями и криком “Безбожники!” гнал нас дворник со двора мечети “Тезе пир”, как нарочно будто специально приспособленного для игры в футбол… Приходилось перемещаться на улицу, где не очень-то разгуляешься. При виде машины в конце узкой, кривой улицы мы прижимались к стенам домов и минут пять пережидали, когда редкие в то время “Победа” или “Москвич” со скоростью пешехода миновали нас, и тогда мы продолжали игру. Но что это была за игра! Мучение, а не игра…
Однажды, проиграв нашей команде с позорным, разгромным, вовсе не футбольным счетом (два гола были на счету нашего Эйсебио), один из игроков соседней школы, не зная, на чем сорвать досаду, кивая на Элика, язвительно бросил:
- Даже не верится, что такие сопливые девчонки обыграли нас!
- Что-что ты сказал?! Кто тут девчонка?
- Будто не знаете? Кто, как девчонка собирает карточки артисток?..
Долго говорить в таких случаях было не принято, в ход пошли кулаки, кулачки, ноги, руки, головы, один кастет, одна велосипедная цепь, две самодельные, но, тем не менее, больно бьющие дубинки. Мы, мальчишки, сразу бросались в бой, были бесстрашны, как бойцовые петухи, шли напролом и никогда не бежали, пока нас не изобьют, как собак, или пока мы не изобьем противников. Это только взрослые мужчины любили толковищу, что мы не раз наблюдали в нашем, мягко говоря, неспокойном, а честно говоря – хулиганском районе. Они любили выяснять отношения до тех пор, пока искра раздора, увянув, не угасала, бесполезно вспыхнувшая. Мы в душе презирали их за это и очень недоумевали, когда они расходились без драки, мало того – поцеловав друг друга, как педики… С годами, конечно, и у нас пропал этот юношеский, мальчишеский задор, когда мы готовы были сломя голову бросаться в драку по любому поводу и даже без повода, но порой до сих пор я думаю об утрате подобных порывов, как об утрате чего-то очень ценного, дорогого для меня.
Вот так впервые над нами поиздевались, а в дальнейшем наши мальчишеские коллекции стали предметом всеобщей потехи среди учеников других школ, на нас даже приходили посмотреть.
- Вот эти ребята собирают карточки, – говорили между собой, кивая на нас, чужаки.
Но ничьи мнения не имели никакого воздействия на нас, и мы продолжали собирать, коллекционировать, обмениваться между собой карточками любимых актеров и актрис. Конечно, это наше далеко не мальчишеское увлечение длилось недолго – несколько месяцев, – но было ярким, как всякое увлечение юности, которому отдаешься целиком. Были у каждого свои проблемы, свои личные радости и неприятности, но каждый из нас помнил, что дома ждет его обновленная коллекция фотокарточек, которую он дополнит сегодня новым трофеем, коллекция, которую можно обогатить новыми выигранными, купленными, обменянными приобретениями, и можно ее, эту коллекцию, любовно перебирать, любоваться ею, как скупец перебирает и любуется скопленным золотом, получая от этого непонятное нормальным людям удовольствие.
Так продолжалось наше увлечение, продолжались наши подростковые жизни, такие похожие и непохожие одна на другую, пока всему этому не положил конец своей выходкой Самир, после чего школьная и домашняя цензура изъяла и уничтожила все с таким старанием и любовью собранные, даже можно сказать – созданные – коллекции фотокарточек кинозвезд – предмет нашей гордости и временной отдушины и отдохновения от серости школьной жизни. Отдушины же подобные мы искали с великим старанием, слишком уж серой была школьная жизнь, как бы впоследствии задним числом ни старались мы же сами, надев розовые очки, приукрасить и романтизировать эти наши школьные годы. Но кино и книги – это были наши настоящие, вечные, непреходящие ценности, наши долгие праздники, на которые не распространялась никакая мода. Конечно, было в то время уже и телевидение, делавшее свои первые робкие шаги в государстве сплошных цензурных запретов, но что это было за телевидение, если анонсированного мультфильма поголовно все школьники ждали как обещанного праздника; а самыми популярными передачами в городе считались концерты местных малоподвижных, шкафообразных певиц, каждый робкий жест во время исполнения которых воспринимался телезрителями как нечто революционное, смелое, неординарное. Женщины ахали, охотно судачили, обсуждая платья и наряды местных “див”, старались подражать им по возможности. Такая была общая картина в двух словах, такая была жизнь. И мы жили, как могли, и радовались, что можем.
Это время как раз совпало с годами необузданного деторождения в нашей республике, что вряд ли можно было отнести к моде, скорее к интересному факту. Глядя с расстояния почти в пятьдесят лет, теперь можно с уверенностью утверждать, что пик деторождения пришелся на годы, когда мы были подростками. Плодились и размножались неудержимо. Видимо, не одним нам, школьникам, было скучно.
* * *
Когда часто вспоминаешь прошлое, у людей может сложиться мнение, что ты этим прошлым живешь, что ты весь целиком в прошлом, и тебя нет здесь, в настоящем, или тебя очень мало в настоящем, и потому с тобой не многие захотят иметь дело. Это так понятно в наш деловой, прагматический век. Надо помнить прошлое, уметь делать из него выводы, но надо уметь жить настоящим и смотреть в будущее, строить планы, даже если знаешь, что только малая часть задуманного может претвориться в жизнь. Надо, надо, надо… Легко поучать, правда?..
Но ностальгия – великое чувство, сохраняющая в человеке человеческие качества, сохраняющее тающую с годами душу человека.
* * *
Под мерное, негромкое, навевающее сон (и не в последнюю очередь на пожилую учительницу истории) мычание класса Самир у доски отвечал урок.
- Ну? – сказала учительница, желая выцедить из него крохи знаний по своему предмету. – Всем молчать! Не мычать! – крикнула она в класс и вновь обратилась к Самиру. – Ну?..
- Жанна Д’Арк… – сказал Самир и замолчал.
- Хорошо. Дальше…
- Жанна Д’Арк родилась… Она беззавестно любила родину.
- Как, как любила?
- Это я так, для смеха, – сказал Самир.
- Как видишь, никто не смеется. Беззаветно. Продолжай.
Тогда мы все дружно грянули и долго хохотали, желая дотянуть беспричинный, дурацкий смех до звонка на перемену, чтобы этому балбесу не успели влепить “двойку”.
- Видите!? – прокричал ей Самир в самое ухо. – Просто до них поздно доходят шутки!
- Молчать! – закричала историчка нам. – Заткнитесь, идиоты!
А-а-а… Как это – идиоты?.. Это уже был явный перебор. Мы, конечно, ничего не имели против этого слова и часто именно так обращались друг к другу, но чтобы это сказала учительница, к тому же далеко не молодая, к тому же с дряблой грудью, в отличие от наших кумиров, мировых кинозвезд-красавиц с пышными грудями… Нет, этого мы не могли потерпеть, и на смену беспричинному хохоту пришел кошачий концерт, так неосторожно спровоцированный учительницей. Мы, уставившись друг на друга, мяукали, кричали, ревели, как мартовские коты и кошки, которым невтерпеж, и еле сдерживали смех, рвущийся из горла, потому что в эти минуты на самом деле были похожи на абсолютных идиотов, причем буйно помешанных.
- Молчать! – крикнула она, перекрывая наш кошачий концерт. – Заткнитесь, или я поставлю ему “единицу”!
Мы заткнулись. В классе настала звенящая тишина.
- Милиционер родился, – кто-то тихо произнес с задней парты.
- Ладно, продолжай, – сказала, отдышавшись, учительница. – А когда она родилась?
- Кто родилась? – спросил Самир, прикидываясь дурачком.
- Ты о ком рассказываешь? – спросила в свою очередь историчка.
- А-а… Жанна… Она родилась… родилась… Да какое это имеет значение? – вдруг возмутился Самир. – Главное – родилась… вовремя родилась, выросла и ввязалась в эту заварушку.
- Ты урок отвечай! – прикрикнула на него историчка. – Не на улице! Говори нормальным языком.
- Хорошо, – покладисто отозвался Самир. – Да, значит, она любила родину и хотела освободить свою родину от англичан, от английских захватчиков. А король ее предал. Ее схватили и сожгли на костре, – Самир замолчал.
Историчка подождала.
- Что, это все? – спросила она.
- Ну… – начал мычать Самир. – А что еще? Сожгли же…
Но учительница не унималась.
- Это все, что ты знаешь о Жанне Д, Арк?
- М-м-м…
- Что м-м-м?
- М-м-м…
- Короче: если это все, что ты знаешь, садись – “двойка”!
- Нет, это не все, – вдруг неожиданно ухмыльнулся Самир, и в глазах его зажглись лукавые искры, так хорошо нам всем знакомые.
Мы затаили дыхание.
- Ну, что же еще? – довольная, мелко закивала учительница, ожидая давно ей известных сведений.
Самир встал в позу, подражая артистам, читающим стихи, и заорал на всю школу:
- У нее были самые большие сиськи во Франции, как у моей любимой Лоллобриджиды! И эти сиськи тоже сожгли, гады!

Грудь Лоллобриджиды
оценок - 0, баллов - 0.00 из 5
Рубрики: Чтение

RSS-лента комментариев.

К сожалению комментарии уже закрыты.