Перейти к комментариям Версия для печати изменить цвет подачи. Сделать шрифт жирным. Альтернативный просмотр. Увеличьте шрифт. Уменьшите шрифт.

Ичери Шехер

Темы

Об авторе


Подписка
Автор
  . 09 ноября 2012

Ичери ШехерВ одно раннее весеннее утро, самое обычное утро моей жизни, меня вдруг неудержимо потянуло в Ичери шехер. Отложив все дела, забыв о всех своих заботах и проблемах, я направился в город своего детства.
Предутренняя дымка окутала улицы, площади, дома Баку. Сонными глазами уставились на меня потемневшие стекла окон, витрины магазинов. Лениво перекатывая бирюзовые волны, ровно дышало сонное море. Неподвижны, словно неожиданно, на полпути застыли троллейбусы, машины, пароходы, лодки, парусные яхты.
Я шагаю по улицам современного города. И вдруг вдали, словно в сказке, возник волшебный силуэт Ичери шехера. Будто далекие таинственные века вошли в тревожный сон ХХ века. Я тороплюсь в Ичери шехер.
Время стрелками башенных часов ползет по секундам, минутам. Наступает новый день.
Время все течет и течет. Вращаются стрелки часов. Кроме стрелок этих вот часов. Стрелки каменных часов на стене Крепости навсегда застыли, указывая определенное время.
Сменяют друг друга дни, месяцы, времена года, проходят века… Но эти часы все время показывают четыре часа – вечное время Ичери шехер. Здесь на этих часах Время окаменело. Окаменела История.
Салам, Ичери шехер! Здравствуй мир вечных камней. Здравствуй Камень – воплощение красоты, поэзии, изящества и нежности. Здравствуй город-крепость, превративший в камень даже львов.
Гостеприимно распахнуты парные ворота Ичери шехер – Гоша гала гапысы. Но не хочу подобно шальному ветру гулять на твоих узких улицах, Ичери шехер. Не хочу яростно срывать с окон занавески, развешанные на плоских крышах домов белье, ковры. Хочу как утренний легкий ветерок, как зефир легким дуновением ласкать твои древние стены.
Я вступаю в пространство, знакомое мне с самого раннего детства. Ичери шехер – моя Малая Родина. Мне дорог каждый его уголок. Шагая по его священной земле, я чувствую, как сердце мое начинает биться все сильней и тревожней. Перед глазами возникают далекие видения, я как бы вхожу в храм, где царит Молчание и Утешение. Нет необходимости в словах – добрых или злых… Забыты на время обиды и огорчения, дела и заботы, болезни и страх старости, – все что связывает меня с сегодняшним моим существованием. Я сливаюсь с тишиной и покоем, с вечной гармонией камней. Полумрак узких улочек, грустные, уныло вытянувшиеся тени тесно прижавших, как бы оберегая друг друга, домов, наполняют упоительной прохладой мою усталую душу.
Когда-то очень давно, покинув Ичери шехер, я оставил здесь свое детство. Сегодня я пришел за ним, но где мне его найти? Годы запорошили все его следы. Может быть за этими вот окнами застряло, спряталось мое детство? Может быть стоит вспомнить старую добрую сказку…Взять и раскрутить свои годы, как вот это колесо, обратно, в далекое детство. А может не надо? Да и невозможно это. Может вот эти мальчишки, крутящие колесо – и есть неугомонные друзья моего детства, оставшиеся в том же возрасте, в котором я расстался с ними?
Но помнят ли они адрес нашего старого дома, чтобы проводить меня к нему. А вот и наша улочка. Тетя Туту и тетя Месме, встретившись по пути в баню Гаджи Гаиб, или Ага Микаил, могли часами стоя на улочке судачить о том о сем.
Или вот другая картина, внезапно вспыхнувшая перед моими глазами. Раннее летнее утро – Дядя Салман в майке поливает из лейки улочку перед своим домом, поднимается пар с уже нагревшихся булыжников, потом он садится на табуретку, а на другой табуретке расстилает газету, ставит на нее стакан армуду с чаем. Тут же ломтики лимона и кусковой сахар. Но что такого особенного в этой картине и почему мое сердце щемит, когда я вспоминаю эту ничем, ну, ничем, ничем не примечательную сценку.
Я, безо всякой связи, вижу вдруг не только отдельные сценки, но и слышу голоса, голоса из Прошлого. Что это – галлюцинация?
Тетя Фатьма, свесившись с балкона, кричит:
- Дети, хватит побесились. Идите и принесите от Зивер два ведра воды. Посуду надо вымыть (Габ-гаджагы пак элямялиям).
Я часто заходил к тете Фатьме – дружил с ее сыновьями. Да вот же ее дом, вот лестница, по которой поднимались на второй этаж, в узкую комнату… Прямо в стене был встроен шкаф, а в нем матрасы, одеяла, подушки – их туда убирали летом. Уборная была во дворе. Я поднимаюсь по лестнице – о Боже, что это такое – канцелярские столы, стулья – сейчас здесь какой-то офис.
- Вам кого? – спрашивает служащий, – сторож или уборщик.
- А когда переехали отсюда Рашид и его семья? – спрашиваю.
Сторож-уборщик недоуменно пожимает плечами – никакого такого Рашида он не знает и не помнит.
Я смотрю в окно:
Вот там был балкон Гямар, – говорю, – балконы Рашида и Гямар почти соприкасались. Протянув руку с одного балкона можно было достать перила другого. Перед Новруз байрам мать Гямар мастерски пекла пахлаву и шекербуру. Приходя к Рашиду мы уже слышали их пряный аромат. Гямар через балкон угощала нас только что испеченными сладостями.
Служащий офиса с изумлением слушает мой рассказ. Кто это я, зачем рассказываю ему про все это? А может, я и вовсе не рассказываю ему, а беседую сам с собой.
Летними ночами мы спали на крышах. Небо было похоже на огромное блюдо-хончу, утыканное яркими звездами. А утром нас будили солнечные лучи и ласковой голос тетушки Зивер:
- Эй, ленивцы, просыпайтесь, не то всю жизнь так и проспите.
Ягут развешивала на крыше белые простыни. Ветерок весело заигрывал с бельем, то раздувая их, подобно парусу, то сворачивая вокруг веревки. Ягут одной рукой развешивая простыни, другой придерживала подол платья, оберегая от наглого ветра. А мы, не менее наглые подростки, внимательно следили за этим танцем ветра, простынь и девушки, надеясь, что ветер в конце концов поднимает подол юбки Ягут на должную высоту и мы увидим то, что видеть нам не положено. Но это нам никогда так и не удалось – будто юбка Ягут, как платье Асли, было заколдовано. Позже я услышал, что Ягут, помимо ее воли, обручили с зубным врачом. Говорили, что она была несчастна в браке, разошлась и уехала куда-то далеко-далеко.
В доме шофера Агамехди – “дом” это громко сказано – две малюсенькие комнаты, причем одна без окон – почти всегда звучала музыка. Приемник ТВ-6 включали на полную мощность, особенно когда передавали концерт мугамов в воскресенье в 14. 00.
Парикмахер Мурсал постоянно играл в нарды с сапожником Беширом и ни разу не выиграл, все время ругал зары, которые почему-то были так враждебно настроены именно против него.
В воскресенье, в час мугама, по радио можно было пройти по всему Ичери шехер, и ни разу не отлучиться от музыки, она звучала из всех домов. Увы, мы несмышленыши не понимали, что все это – кривые улочки и неказистые дома Ичери шехер, мугамы, запахи жареных каштанов, свежевыглаженных рубашек, банного мыла, ясное небо над головой, и неторопливые беседы стариков о минувших днях, звук костяшек нардов – все это, может быть, самое лучшее, что было и будет в нашей жизни. И что это уже никогда для нас не повторится. “Остановись мгновение, ты прекрасно”. Можно ли было остановить время – чтобы оно застыло как на каменных часах на стенах Крепости, как застыл этот минарет – Сыныг гала – памятник XI века, как застыли караван-сараи Мултаны и Бухара, как застыли бани и мечети.
Вот и – древний базар. Кого только не видели эти колонны, аркады, галереи камни, потемневшие от времени – богатых купцов и запыленных, оборванных дервишей с черными пятками, длинными волосами и грязными ногтями, путешественников из далеких стран и заклинателей змей, нищих и фокусников, усатых кочи и лысых амбалов, мутрибов, бродяг, воров, ювелиров, кузнецов, чайханщиков, кисечи – тершиков в бане. Какие только запахи не доносились с этих караван-сараев – шашлыков и джыз-быза, самоварного чая и пряностей, конского помета и мочи? Какие только лица не видел этот базар, какие речи не слышал?
И вдруг среди этой толкучки караван-сараев, бань, базаров, приземистых домишек, кривых и узких тупиков неожиданно возникает перед нами Поэма из камня – Девичья башня.
Девичья башня, неизвестно когда, в глубине какого тысячелетия возникла, как Афродита из пены морской?
Девичья башня – каменная симфония, застывший фонтан из камней. Девичья башня – каменная птица, расправившая тяжелое крыло и пытающаяся, однокрылое, стремительно рвануться в небо… Да так и застывшая на полпути к нему.
Я внутри Девичьей башни. Медленно, осторожно, словно скалолаз, перебирая ступеньку за ступенькой, забираюсь все выше и выше к желанной вершине. И вот я на верхней площадке Девичьей башни. Вот здесь, на этой круглой площадке, много веков тому назад, согласно одной из легенд, стояла в последние мгновения своей жизни красавица, подарившая свое имя башне.
Глядя отсюда, с Девичьей башни на город и бухту, лежащие перед тобой, чувствуешь, как соединяется в твоей душе невидимыми красками один большой удивительный пейзаж – бесконечная синь неба и моря, яркое, льющее золото, солнце, деревья, древние камни, пестрые цветы и тонкие силуэты минаретов. И от всей этой красоты рождается торжественное, приподнятое, радостное чувство – весь Ичери шехер и вся бакинская бухта будто у тебя на ладони.
ИНТРОДУКЦИЯ: ДЕВИЧЬЯ БАШНЯ
Девичья башня – одна из достопримечательностей Баку, его символ, бренд Баку, гордость нашего архитектурного наследия и одна из загадок азербайджанской земли.
Самая большая загадка Девичьей башни – ее предназначение.
За две тысячи лет до наших дней архитектор и один из ранних теоретиков архитектуры Марк Поллион Витрувий в своем сочинении “Десять книг о зодчестве” определял три особенности архитектурного сооружения – польза, прочность и красота. С этой триадой соглашались и последующие теоретики и практики архитектуры – Леон Баттиста Альберти (XV век), Андреа Палладио (XVI век). В фундаментальной работе “Четыре книги об архитектуре” Палладио пишет:”В каждой постройке должны быть соблюдены три вещи, без них ни одно здание не может заслужить одобрения: эта польза или удобство, долговечность и красота”.
Но в том-то и дело, что если второй и третий постулат не вызывает сомнений, первый пункт не всегда подтверждается образцами классического зодчества. Никто не сомневается в прочности (раз они пережили тысячелетия) египетских пирамид, Парфенона в Афинах и Колизея в Риме. Их красота также бесспорна. Но вот полезность? Полезность пирамиды Хеопса может быть доказана лишь с одним условием, если мы принимаем веру древних египтян в загробное существование фараонов и именно в той форме, в которой это утверждали жрецы. Парфенон – храм в честь греческих богов – также памятник религиозный, не имеет никакого практического значения. Как и Колизей, в котором древние римляне развлекались, любуясь гладиаторами, убивающими друг друга. В чем практическая польза от религиозных памятников – готических соборов в Шартре, Кельне, Париже, Собора Святого Петра в Риме, русских православных церквей, мусульманских мечетей в Мекке, Гудсе (Иерусалиме), Стамбуле или в Гренаде? Буддийских храмов в Индии, Непале, Китае и Японии. Ангкор Ват в Кампучии? Хотя кто может усомниться в их нетленной красоте и прочности на века. Или вспомним архитектурные шедевры – Тадж Махал – гробницу в честь умершей жены Джахан шаха, усыпальницу Тимура в Самарканде и Шах Зинде там же, мавзолей в честь Момине Хатун в Нахчыване? Это бессмертные произведения искусства, и в то же время благодарная дань памяти усопшим, но в чем их практическая польза? Или в чем практическая польза от Эйфелевой башни в Париже, сооруженной в 1889 году, но которую лишь в ХХ веке стали использовать в радио- и телеретрансляционных целях. До этого единственной пользой от нее были рестораны на разных высотах, да обзорные площадки. Итак, формула Витрувия нуждается в уточнении – архитектурные сооружения должны обладать прочностью, красотой и полезностью в духовном смысле – как место поклонения или как дань памяти.
(Окончание следует)

Ичери Шехер
оценок - 0, баллов - 0.00 из 5
Рубрики: Эссе

RSS-лента комментариев.

К сожалению комментарии уже закрыты.