Версия для печати изменить цвет подачи. Сделать шрифт жирным. Альтернативный просмотр. Увеличьте шрифт. Уменьшите шрифт.

Балерина

Опубликовано:19:01 07/12/2012

Киноповесть

Доносится пианиссимо рояля, озвучивающего Голубую Элегию. Постепенно высветляется экран.
Спальня. На широкой двуспальной кровати спит женщина. Рядышком лежит девчушка лет пяти-шести. Широко распахнутыми глазами она созерцает сказочные видения, витающие над кроватью. И тени этих разноцветных видений мелькают на белой постели и на личике малышки. Девчурка, улыбаясь, пытается ухватиться за сказочные тени, но, увы, это не удается.
И тихий детский смех, смешавшись со сказочным калейдоскопом, кружит над постелью.
Обои на стенах насыщенно темного цвета – цвета томительной тоски. Дуновение колеблет трепетную занавеску раскрытого окна. Возле окна чудятся наплывы радужных грез.
Поодаль от кровати – комод и большое трюмо. В грушевидной керамической вазе под воздействием вторгающегося в комнату дуновения покачиваются бутоны несбывшихся или нераскрывшихся надежд. Возле вазы пластмассовая посуда для фруктов и ножик. Один плод надкусан (судя по следу, это детский надкус), другой плод аккуратно очищен и разрезан. Шкурки рядом, и по ним ползают крохотные муравьи.
На комоде – круглая тарелка. Ее содержание целомудренно скрывает помятое покрывало. С рельефными выступами ассоциируют сокровенные желания, запрятанные в сосуде.
Голубая Элегия теперь уже приобрела насыщенную синеву, напоминая цвет глубокой морской пучины.
Вновь проступают сказочные видения, витающие над кроватью. Уличная какофония врывается через окно в комнату, и сказки постепенно исчезают.
Как только сказочная импрессия, пригрезившаяся девчурке, исчезает, звучит густой глубокий аккорд. Женщина открывает глаза. Проблеск досады во взгляде выдает, что она еще не проснулась, быть может, не хочется ей и вовсе просыпаться.
Крупным планом – глаза женщины.
В глубине ее зрачков проступают двустворчатые, высокие узорчатые двери. Камера незаметно приближается к дверям, которые тихо раскрываются и вплывают в тающий сон женщины… И перед нами – длинная просторная комната, вся окрашенная в белое. Посреди, кроме черного рояля, ничего. Только белым-белая комната, черный рояль и играющая на нем женщина в розовом романтичном платье. В вихре бурного всплеска музыки женщина и рояль слились воедино, и они кажутся продолжением друг друга… Музыка воплощается в фигуру, которая склонилась над роялем, оперлась на него и любуется летающими над клавиатурой руками…
При укрупнении экрана оказывается, что это – музыка, уже давно звучащая контрапунктом, фоном та же самая мелодия цвета морской воды.
Рояль кружится вместе с исполнительницей. Всмотревшись в нее, нетрудно узнать чуть раньше лежавшую в постели женщину. Она еще привлекательнее за роялем.
Каштановая феерия волос, ниспадающих на плечи, придавая ей несколько холодноватый вид, все же не скрадывает ее очарования. Меланхолическая феерия, отзываясь на музыку, зыблется томно и грациозно. Игра белых, черных и багровых тонов приятна гармоническим ладом и плавной сменой спектра.
Вдруг появляется девчурка с ангельской внешностью.
Быть может, она уже давно находилась в белом зале, но ее белоснежное облачение делало ее незамеченной.
Девчурка начинает кружиться в танце под музыку. Кажется, что пляшет луна со звездами. Музыка возносит ее вверх и вращает на высоте. Исполнение на рояле прекрасно, и девочка танцует, как профессиональная балерина. На лице женщины живое, меняющееся выражение, которое нельзя не заметить, и кажется, эти мимические метаморфозы отражают каждое па девочки.
Женщина то и дело откидывает голову, чтобы лучше разглядеть девочку, чуть ли не отрывая пальцы от клавиш, но танец связан с их движением; женщине по душе танец ее дочурки с маэстро Музыкой, и то, что партнеры так хорошо чувствуют друг друга.
По мере продолжения танца с клавиатуры рояля исходят видения прожитых лет, воспаряют над залом, кружатся над головами.
Девочка растет в материнских грезах и превращается в изящную балерину. По мере ее взросления годы оседают в волосах женщины белым искрящимся инеем, и музыка в ее исполнении обретает умиротворенность…
* * *
- Хочу сладкого чаю!
Камера, вздрогнув от детского голоса, вновь возвращается в спальную комнату. Женщина, еще не снявшая с себя сонливую вялость, подносит чашку с чаем и ставит ее на тумбочку возле кровати.
- Джан, моя лапочка, пить захотелось?
Ласковый голос сладостен, и эта сладость смешивается с чаем, растворяется в нем, с движением помешивающей чайной ложечки. Девочка пригубливает чай, глазея на голое тело мамы, стряхивающей с себя ночную дремотную негу перед зеркалом гардероба.
Мама аккуратно облачается в утреннее, солнечное, искрометное, застегивается, открыв шкаф, окидывает взглядом свою парфюмерию, задумывается и, выбрав флакончик, обрызгивает духами шею и грудь. Аромат радости окутывает комнату.
Мама подбирает с пола рассыпавшиеся со вчерашнего вечера ноты, которые начинают звучать как ласковые и нежные колыбельные песни, укладывает их в ящик шкафа и поворачивается к дочурке.
- Что же моя лапочка не пьет чай? Уже пора нам выходить.
- Слишком сладкий… в горле першит…
Мама улыбается, и кроха разбавляет чай теплой маминой улыбкой, и пьет.
* * *
В коридоре хореографического училища три дамы. Одна облачена в желтоватую тогу Гордыни, другая – в густо-коричневую Зависть, фигуру третьей плотно облегает полупрозрачная красная Страсть, и ясно проступают все телесные формы. Две верхние пуговки Страсти не застегнуты. Эта дама куда привлекательнее и краше других.
При приближении к ним слышится голос женщины, одетой в Зависть:
- Ну ты даешь! Как же ты в таком облачении выходишь в город! Почти все тело насквозь видно! Хоть пуговки застегни.
Красное Платье усмехается:
- А зачем мне выходить в город? В джипе прибыла, в джипе укачу. К тому же, тут большинство – бабье.
- Будто при мужчинах ты бы смутилась? – подначивает Гордыня.
Смех дам отзывается звонким эхом. Поодаль у окна стоят три девчурки, перешептываются.
Одна из них достает из кармана горсть шуток-прибауток и раздает подружкам. Шелуха от вылущившихся баек рассыпается на пол. Уборщице уже надоела эта лузга.
- Хватит мусорить в школе! Лузгайте уже на улице!
Девчурка, тут же присмирев, прекращает хихикать и прячет свои хаханьки-хихиканьки в карманах. При крупном плане на рассыпавшихся по полу хаханьках-хихиканьках бегают “чертики” смешинок.
Крупный план – женщина в белом садится за рояль “Бергхоф”. Ее нежные руки разглаживают крышку инструмента. Крышка – веко рояля, который как бы не хочет проснуться. Наконец, ей удается “расшевелить” рояль, и он, “усовестившись”, заговаривает с пальцами.
Зеркала вдоль стен прижались впритык, как бы тая музыку от посторонних глаз.
Музыка открывает дверь в зал. Девочки в балетных пачках бегом, толкаясь, заполняют танцкласс. Последовавшая за ними репетиторша с образом Серой Скуки выстраивает их в ряд. Музыка доносится с сакральных высот. В зеркалах порхают белыми бабочками отражения. Они кружатся по залу на теплых волнах музыки. Белая пыльца туманом окутывает пространство. Эта белая пелена нравится, очевидно, белому роялю, и белые клавиши сверкают белозубой улыбкой, и рояль, кажется, уже сам начинает кружить…
Девчурка с красным бантиком, в красных носках, обхватившая ножку рояля, глазеет на танцующих. Время от времени она поглядывает на маму, играющую на рояле. Клочья сновидений, рассеянные поутру в спальной комнате, теперь возникают перед мамиными глазами, ресницами, сверкают, искрятся на веках ее… Девочка улыбается, забывшись, поводит в воздухе ручонками, пытаясь подражать юным балеринам.
Пролетела пара часов… Девушка и учительница танцев покидают зал. Женщина до дверей провожает маэстро – это Рахманинов, – открывает окно. На пюпитре – симфония Моцарта. Ноты партитуры, оживая, подскакивают над клавиатурой, источая блеск. Девочка с бантиком, подражая недавним балеринам, пытается “порхать” вокруг рояля. Мамина улыбка, подобно весеннему дождю, окропляет светлыми брызгами пространство: иллюзорные капли “играются” с пляшущими моцартовскими нотами, и на фоне этой фантасмагории фигурка девочки обретает легкость, и вращается по паркету. Сквозь стекло камеры, с накрапами “дождинок”, видны родители, столпившиеся у двери.
Женщина встает из-за рояля и… вместе с дочуркой летит в сторону двери.
- Здравствуйте, муаллима.
- Добрый день. Машаллах, ваши девочки сегодня репетировали отлично. Одно удовольствие! Глаз не отвести!
Одна из родительниц, миловидная, румяная, хвалит девчурку, на радость маме:
- Мы уж давно любуемся вашей малышкой. Прирожденная балерина, ни дать, ни взять. И копирует здорово наших… Ей прямая дорога – на сцену.
Мама сияет, глядя на дочурку. Красный бантик под ее светящимся взором вспыхивает ярче.
- Да, кровиночка моя получила, видно, благословение Терпсихоры… Скорей бы подросла, мала еще. Хореограф наш советует не спешить, хрупкая еще, если дать ей волю, прыг да скок, может, чего доброго, получить увечье. Вот подрастет – тогда присоединится к вашим лапушкам. Пойдет в балерины…
Мама поправляет дочурке чулочки. Попрощавшись со всеми, взяв малышку за руку, направляется к выходу с победительной поступью.
Родители провожают их восхищенными взорами.
Камера приближается к ним, словно желая прислушаться к разговорам:
- Ничего себе, ангелочек! Будто танцкласс в раю проходила!
- Не говори! Ей только крылышек не хватает.
- А мамочка-то одна-одинешенька. Куда мужчины смотрят? Такая красавица – и одна…
- Я спросила как-то у нее… Не хочет замуж. Всю себя посвятила дочурке.
Камера, как бы наскучившись пересудами, отдаляется. В серой тишине зала чудится печаль одиноко безмолствующего рояля.
* * *
Крупным планом – деревянная лестница. Застывшие, как в ожидании, ступени. Во дворе тихо. Кто-то входит во двор и поднимается по лестнице. Ступени сердито поскрипывают.
- Опять расскрипелись! Некому их подкрепить! От скрипа хоть уши затыкай.
Затем нам предстает заполонившая весь двор, все закоулки эфемерная прозрачная масса Безмолвия. В эту прозрачную пустоту вторгается благоухание парфюма “Диор”, обветшавшая лестница, кажется, реагирует на это приятное вторжение радостным поскрипыванием. Затем ликующий звонкий смех выбежавшей во двор девчурки окончательно нарушает власть Безмолвия, которое, сокрушенно заколыхавшись, ретируется и улетучивается в бездну неба. Девочка с красным бантиком всплесками смеха разгоняет остатки Безмолвия, и, топоча по ступеням, взбегает вверх.
- А-а-а… это ты? Одна?
- Нет, с мамой.
- Какой у тебя бантик красивый!
- Мамочка подобрала. Под цвет чулочков.
Во двор постепенно входит женщина, источающая благоухание французских духов. Ищет взглядом дочку, которая на верхотуре лестницы.
- Я же тебе твердила: не беги никуда от меня!
- Ну мам… Здесь же машин нету…
Лестница как бы взбудоражена донельзя, и, кажется, ее деревянные перестуки бросают вызов отступившему Безмолвию, которому не терпится вернуться. По перилам скользят вверх пропахшие “Диором” руки. Под знакомыми шагами кукожатся расхристанные деревянные ступени.
- Салам, соседушка! Как же ты восходишь по этой лестнице, что она и не пикнет? Будто ты по воздуху летишь. А ступит иной – так трещит, что я просыпаюсь, с постели вскакиваю.
- Ну, не беда. Я их закреплю. Дома и молоток есть, и гвозди найдутся.
Соседка, выглядывающая из окна. Над застекленной верандой мерно колышутся тени деревьев.
Недоуменный возглас соседки:
- Да что говоришь! Столько мужчин во дворе, с какой стати тебе браться за эту рухлядь? А этим бездельникам невдомек, взять пару гвоздей и приколотить.
- Они – люди работающие, недосуг им. Не надо никого утруждать. Сами управимся.
- Эх, соседка. Вот так мы смирненько ведем себя, а они садятся нам на голову.
Женщина, поднявшись, тихо отпирает свою дверь и входит к себе с дочуркой.
Камера вновь показывает воцарившуюся пустую рыхлую массу – Безмолвие.
(Продолжение следует)
Перевод С.Мамедзаде

Балерина
оценок - 0, баллов - 0.00 из 5

RSS-лента комментариев.

К сожалению комментарии уже закрыты.