 |
распечатать |  |
|
|||
(Продолжение. Начало см. "Зеркало" от 7, 14 и 20 января 2012 г.)
Хаш по трезвому размышлению понимал, конечно, что начальник был в данном случае не так уж не прав, донимая его нотациями и нравоучениями, скорее, Хаш сам был не прав, нарушая трудовую дисциплину и порой вызывающе себя ведя, но сейчас ему нравилось быть неправым. Сейчас, чувствуя себя незаслуженно наказанным судьбой, он тоже хотел незаслуженно обижать, унижать, бить, рвать и метать, и быть неправым, быть несправедливым в своем маленьком мирке, который никто не хотел замечать. Ему теперь хотелось порвать со своим прошлым и оставшийся крохотный кусочек жизни пожить, как ему хочется, пожить свободным, свободным от всего человеком, что не могли позволить себе здоровые люди, срок смерти которых был отодвинут на очень неопределенное время. Вспомнив про отведенный срок, Хаш вновь почувствовал укол страха в сердце, ощутил мгновенный жуткий холод ужаса, сковавший все члены его, ноги и руки, и особенно сильно один член, так что пришлось постоять посреди проезжей части улицы (там, где ужас охватил), выслушивая нетерпеливые сигналы и непечатные слова шоферов, вынужденных объезжать его. Он постарался взять себя в руки и, перестав изображать памятник, на деревянных ногах дошел до тротуара. Холодный пот вновь выступил на лбу и струйкой пробирался между лопаток по спине вниз. Хаш постоял на тротуаре, отдышался. Рядом был какой-то захудалый садик; отцы города - любители фонтанов еще не добрались до него, и садик стоял, как кастрированный баран без фонтана, с кривыми, облезлыми скамейками, пустыми в этот час, и с несколькими плохо принявшимися деревцами, судя по их виду, не жильцами на этом свете. Хаш снова вспомнил про шесть месяцев, хотя и не забывал ни на миг, просто время от времени отходило на задний план в уме, и, вспомнив, подумал, что ему отведен срок, видимо, еще меньший, чем этим деревцам. Хаш тяжело опустился на ближайшую скамейку, растирая машинально сердце, и теперь вдруг вспомнил, как сильно, резко оно забилось от приговора врача, будто желая выскочить меж ребер, арестованное и посаженное в грудную клетку. Рука массировала левую часть груди, а Хаш постарался представить мир без себя, то есть без него, Хаша. Каким он будет этот мир после него? Все, что его окружало, что он любил, кого тогда будет окружать, и кто будет все это так же любить, как он, Хаш? Ему захотелось плакать. И он заплакал. А что же? Теперь он мог себе позволить все, что хотел. Особенно если это все бесплатно. А за плач он не должен никому ничего, вот он сидел и плакал. Рядом с его скамейкой прошла маленькая, лет четырех девочка с бабушкой. - Я умираю, - пожаловался ей Хаш сквозь слезы, сквозь плач. Бабушка заторопилась, прибавила шаг, крепко держа девочку за руку. Девочка удивленно уставилась на него и, отдаляясь, все выворачивала голову в его сторону и глядела нахмуренно, пока бабушка не прикрикнула на нее, чтобы смотрела под ноги. Хаш тоже смотрел на девочку сквозь слезы, еще больше помутневшим взглядом, чем было отведено его взгляду природой, и думал, что вот, через полгода его не будет, а девочка эта будет проходить через садик и не вспомнит его, плачущего на скамейке, что он уже не увидит внуков, таких же малышей, как эта девчонка, не познает радостей, знакомых дедам, что жена останется без него и, скучая, станет постепенно разговаривать и ворчать сама с собой, пока не попадет в психушку, что Сабина найдет себе другого, что главбух в супермаркете, узнав о его смерти, обрадуется, потом пожалеет, что обрадовался, станет ему стыдно, и он придет на могилу Хаша и положит на могильную плиту две гвоздики, попутно сожалея, что купил цветы в киоске на кладбище, где они гораздо дороже, чем на улицах - на кладбище по манату, а на улицах города по сорок копеек... Много чего передумал и представил себе Хаш, сидя в садике на скамейке под накрапывающим дождиком и не слыша разноголосый рев машин, попавших в пробку в двух шагах от его скамейки. Жена его встретила с веником в руках. - В смысле - выметаться? - спросил он. - Нет, - сказала она. - Уборку делаю. И тут вдруг так хорошо улыбнулась - ему, его шутке, - что Хашу стало горячо на сердце, и он подумал, что пока не так уж плохо... А подумав, тут же вспомнил анекдот: летит парень с двадцатого этажа и думает: пока все идет неплохо. Улыбнулся. - А ты что так рано вернулся? - недовольно спросила она. - Я ждала только к обеду, как всегда. Будешь сейчас путаться под ногами. - Все изменилось, - сказал он. И жена тоже изменилась в лице. - Что изменилось? - встревоженно спросила она. "Сказать? Нет, не говорить? - промелькнуло в голове Хаша. - Не скажу", - решил он, но, тем не менее, сказал, правда, не то, что задумал сказать: - Я ухожу. Она сразу поняла, о чем он, но все же спросила: - Уходишь? Куда? - Ухожу из дома. Ухожу от тебя, - сказал Хаш абсолютно спокойно, голос был ровный, скучный, будто он за столом просил передать ему хлеб. - Ты мне надоела. - Ты выпил? - Нет. Ты же видишь. Тогда она, поверив, сползла по стене и осталась сидеть на полу возле кучки мусора, которую собиралась сметать в совок, а веник и совок выпали из ее рук в разные стороны, будто убегая от нее, будто им она тоже надоела. Спокойный тон его, каким он произнес все эти страшные, непривычные слова, больше всего напугал ее. - Собери мои вещи, - сказал он. - А я пока прилягу. Устал. Она постепенно приходила в себя, поднялась с пола, быстро смела в совок кучку на полу, разогнулась, внезапно отшвырнула от себя и совок с мусором, и веник и, не глядя на него, спросила: - Ты куда? Ах да, понятно... Что я спрашиваю... - Мне надо отойти от всей этой обстановки, от тебя, от работы. Немного отдохнуть. Немного... Месяцев шесть... "И зачем я это сделал? - думал он, шагая по улице с саквояжем в руках. - Бессмыслица... Все так бессмысленно... Но если б ей сказать о разговоре с врачом, нет... это было бы слишком утомительно..." Что-то ему подсказывало, что не надо идти туда, интуиция проснулась и вяло, со сна протестовала, но он продолжал упорно шагать к цели. А куда же ему было еще идти? Звонок не работал, и в подъезде было темно. "Нет света, - подумал он. - Обычная история". Пришлось чуть ли не на ощупь, пробуя ногой ступеньку за ступенькой, медленно, по-черепашьи подниматься на последний этаж. На тихий стук никто не отозвался. На громкий стук тоже. Он стал барабанить в дверь, забыв ее просьбу не привлекать внимания соседей. "Нет дома", - с сожалением подумал он, поднимая с пола свой набитый одеждой старомодный саквояж. Но тут как раз дверь распахнулась, и в проеме со свечой в руках возникла фигура испуганной Сабины в халате, немного похожая на привидение. - Ой! - еще больше испугалась она, разглядев его. - Что - ой? - сказал он. - Войти можно? И уже хотел, отодвинув ее, войти в квартиру, когда она суетливо стала сыпать ненужными словами: - Понимаешь... Тут такое дело... Я не знала, что ты придешь... Ко мне гости... Так получилось. Мы были на дне рождения у подруги... Он проводил меня... А тут свет как назло отключили... - Подожди, - ничего пока не понимая, сказал он. - Ты не одна? И вдруг совершенно неожиданно она злобно взорвалась, от виновато-лепечущего тона и следа не осталось. - А ты что думал?! Я живой человек! Откуда мне было знать, что ты явишься назавтра, а не еще через четыре месяца?! Он молча повернулся, не зная, что сказать в ответ, и стал спускаться вниз, держась за перила, боясь покатиться вниз по ступеням и сломать себе шею. "А неплохо бы было, - подумал он. - И полгода ждать не пришлось бы". - Тебе посветить? - послышался ее голос сверху, но никакого сожаления не слышалось в этом голосе. Он не ответил, злясь на себя, что не может идти побыстрее по этой проклятой лестнице. На улице он стал лихорадочно соображать, куда бы пойти, боясь, как бы не пришлось ночевать на скамейке в парке, и тут вспомнил про своего давнего знакомого, продавца в продуктовом магазине, имевшего комнату в общежитии Университетского городка, где Хаш несколько раз принимал участие в мальчишниках. Знакомый был немного моложе Хаша, приехал из деревни, устроился, поработал, заработал, накопил и купил в городе себе квартиру, но оставил ее жене, с которой развелся; получил по блату комнату в общежитие, жил в ней один, что вполне его устраивало, хотя, как говорится, удобства были в коридоре, шагах в тридцати от его обиталища. Хаш теперь с досадой вспоминал, что не поставил его номер в мобильник, а вспомнив про этот номер, отругал себя за то, что не позвонил предварительно Сабине, тогда можно было бы избежать столь неприятной сцены на лестничной площадке. Делать было нечего, он без звонка поехал к товарищу в общежитие. Вот общежитие, этаж, комнату он помнил отлично, а имя... имя его забыл, ведь не часто приходилось обращаться к нему по имени... И вообще, учитывая, что с ним произошло за последние сутки, тут свое имя забудешь, не то что какого-то знакомого продавца. Но кажется на "М" было имя... Мехти, Мамед, Мамиш, Мансур... Не то, не то... Черт! Но точно на "М"... Какое-то даже необычное... Мири, Маир, Мовсум, Максуд... Нет, нет, какое-то оригинальное, редкое... нестандартное... Миша... О, черт! Какие теперь тут Миши?! Как же?.. Боже мой, что же ему теперь сказать? Пусти переночевать, хотя имя твое я забыл? На "М", на "М"... Муршуд... Нет! И вдруг яркая вспышка в памяти подтолкнула букву "м" с первого места на второе, и имя целиком заблистало в мозгу, с грохотом скатилось с языка. - Амур! - громко крикнул Хаш, испугав прохожего, сердито оглянувшегося на него. - Я же говорю - необычное, - сообщил он прохожему. - Амур! Прохожий прибавил шаг. Вот он, значит, и пошел к Амуру, к знакомому с таким ангельским именем - Амур, Амурчик... А что? Куда ему было деваться, если он круглый сирота? Круглый-круглый, наикруглейший сирота, потому как папы-мамы не было, померли естественной смертью в преклонном возрасте; но мало того, не было даже братьев-сестер, к кому можно было бы податься и преклониться в подобную минуту. Хотя нет, один - старший брат - имелся, но в данный момент отсутствовал в наличие, короче - был отрезанный ломоть и давно отрезанный папой-мамой из-за того, что в молодости женился в городе Новосибирске без родительского согласия и благословения на какой-то Машке-Глашке и, несмотря на то, что давно уже создал крепкую семью с двумя отпрысками - надежную ячейку общества - и жил, и работал, как подобает законопослушному гражданину, благословения со стороны родителей так и не получил до самой их смерти (после смерти, разумеется, тоже) именно из-за Машки-Глашки; хотя лично Хаш ничего против этого не имел и считал, что Машки-Глашки ничем не хуже Балаханышек и Гюльбаджишек. Вот он пришел. Стучит в дверь, хотя дверь наполовину открыта, и можно видеть ноги хозяина комнаты в дырявых носках, из дыр которых выглядывают большие пальцы ног, голова же Амура спрятана за газетой, которую по краям держат две руки. Все это отметил про себя стучащий Хаш и вошел, как только лицо из-за газеты засветилось гостеприимной улыбкой. - А-а! Заходи, дорогой! - с непонятным энтузиазмом, который легко было принять за фальшивый, загрохотал Амур. - Что это ты с вещами? Из тюрьмы только что? Ха-ха-ха! Жена выгнала? Ха-ха-ха! Дом сгорел? Ха-ха-ха! Что-то случилось? (Окончание следует) |