 |
распечатать |  |
|
|||
(Продолжение. Начало см. "Зеркало" от 10 и 17 июля 2010 г.)
Он вообще следил за своим здоровьем, устанавливал себе режим, вовремя и калорийно обедал, ужин отдавал врагу (но что это был за ужин, Господи-и-и! Собачьи слезы, не ужин), сношался по вторникам, четвергам и субботам через час после принятия пищи, но с разными представителями женского пола; но, даже поправляя психическое здоровье, катаясь на велосипеде и дыша морским воздухом, он не забывал о делах и делишках, тут же на ходу приобретая новых нужных знакомых среди высокопоставленных велосипедистов. Было, конечно, много шушеры и мелюзги, но следили за своим здоровьем и уважаемые велосипедисты, многого добившиеся в этой жизни. С ними Душенька старался заводить дружбу, осторожно, не слезая с велосипеда и из уважения чуть-чуть, на полколеса отставая, выведывал, где и кем работает и довольно ли высокопоставлен данный велосипедист. Конечно, по-настоящему высокопоставленных здесь не водилось, те опасались показываться на людях, в общественных местах, так как знали, что таких, как Душенька, немало и будут приставать, но то, что было, вполне удовлетворяло Душеньку. Он, надо сказать, поверхностно нахватался во всех областях, как наши современные журналисты - от политики до музыки. Говорил со знанием дела о кино. Нет, наше современное кино хромает на обе ноги. Вздыхал с сожалением. Но зато какая у нас могучая школа живописи. Называл имена. А нашей народной музыке завидует весь мир. Вот литература тоже... оставляет желать лучшего. Все поэты у нас похожи один на другого, как близнецы, не отличишь, все на одно лицо. И потом - сколько же можно?! Поэтов, как собак нерезаных, такое впечатление, что половина страны пишет стихи, а другая половина поет на различных телевизионных каналах . С ним соглашались, сдержанно улыбались его ядовитым остротам, пудовым шуткам. Он входил во вкус. Говорил, говорил, нажимал на педали. Не отставал, голубчик, так что жертве не удавалось оторваться или хотя бы увеличить дистанцию. Таким образом он обделывал свои делишки. Процветал, как мог процветать такой духовный лилипут. Был весьма доволен собой, то есть едой, одеждой, сексом, умением обворожить. Но какой-то безотчетный страх время от времени поднимал в нем голову, парализовал временно все его карьеристские способности. Он старался не поддаваться этому страху. Но старался плохо, и ничего в результате не получалось - поддавался все же, потому что всю жизнь привык плыть по течению и по возможности без особого труда, не прикладая рук, как говорится. Или не так говорится? Ну, ладно, уже сказано. Страхи его, как говорится, доставали. Он становился, как говорится, заторможенным и терпел убытки. С опаской поглядывал на незнакомцев, останавливающихся на улице рядом с ним и не внушавших ему доверия. На бульваре старался не ездить на велосипеде слишком близко к парапету, чтобы его не сбросили в море. В ресторане тщательно проверял мясо, разрезая его на мелкие кусочки, чтобы обнаружить в нем маленькие граммофонные иголки, что легко и незаметно проглатываются, сами проскальзывают в горло. Уже никого из блядей не оставлял, как раньше, на ночь в своей холостяцкой квартире, чтобы они не зарезали его во сне. Убрал режущие и колющие предметы под замок, чтобы сам себя не зарезал, если вдруг постигнет его временное помрачение рассудка. Запирал тщательно двери на три замка, толстую стальную задвижку и цепочку. Так он жил в последние месяцы, пока не встретил молодого человека в сиреневой курточке, и, как ни странно, именно на него не обращал никакого внимания, хотя встречал почти ежедневно. Может, не замечал его Душенька из-за этой яркой, вызывающего вида куртки - один из многих юнцов, старающихся привлечь внимание, и поэтому внимание от него и отскакивало, а воспринимался паренек всего лишь как сиреневое пятно, движущееся мимо. А кто же будет бояться пятна? Тем более сиреневого? Приметив его разъезжающего в "Лексусе", напряглись маленькие, еще хилые новорожденные партии, старавшиеся начать издание своей газетенки и в связи с этим ищущие спонсоров. Душеньку заловили в самый неудобный для него момент - когда он самолично, не доверяя никому, выгружал из своей машины, возле своей аптеки два ящика дорогих, давно просроченных со стертыми сроками на упаковках лекарств, предназначенных специально для олухов и ротозеев, не интересующихся сроками. Он перепугался так, что чуть не выронил из рук второй ящик, когда двое с двух сторон взяли его в оборот - сразу мелькнула мысль, что это инспекторы из Министерства здравоохранения. Но не угадал и сразу успокоился. Пригласил их в свой маленький кабинетик в глубине маленькой же, но оказавшейся весьма прибыльной аптеки, в тот самый кабинетик, где он на письменном столе перепихивался со своей длинноногой сотрудницей. Двое стали давить на него, доказывая, какие огромные преимущества приобретет Душенька, если станет членом их партии, втайне надеясь в его лице приобрести дойную корову для своей партии и, разумеется, своих карманов, но тут же напоролись на вопрос, приведший их в крайнее замешательство. - А что я с этого буду иметь? - спросил невозмутимо Душенька. Несколько секунд длилась пауза, во время которой двое соображали. - Что вы с этого будете иметь? - спросил, наконец, один из них, будто проверяя, правильно ли расслышал. - Да, - подтвердил Душенька. - Что буду иметь? - и потер пальцы друг о друга, давая понять, что имеет в виду материальные блага, конкретнее - деньги. Тут двое пустились в привычную для людей их породы демагогию о роли гражданина, о его обязанностях, о святом долге поддерживать справедливость в стране, где проживает данный гражданин. Но говорить им пришлось недолго, так как Душенька бесцеремонно их прервал: - Обязанности обязанностями, но лично мне больше нравятся права. И знаете что? Мне работать надо. Вот клиенты уже пришли. Девушка одна не справляется. Приходите, когда нужны будут лекарства, для вас любое достану... по сходной цене. Что ж, выходит, ничего хорошего, доброго, возвышенного не было в душе Душеньки? А была ли сама душа или растратилась в самом начале, когда он напускал в штаны под хохот и улюлюкание одноклассников, или весь прыщавый бывал отвергнут девушками, в которых самозабвенно влюблялся самой чистой и нежной любовью? Или со стихами Аполлинера и закончился Душенька как человек, как личность? Трудно сказать. Порой чувствовал он, что-то нахлынет такое невыразимое, что больно в груди делалось, значит, все-таки было что-то там, что скулило и плакало, призывая на помощь слезы, чтобы дать понять, что не вовсе сгинула, пропала душа. Интересный факт из биографии, который Душенька тщательно скрывал. Когда ему было двадцать лет, он попал в лечебницу для душевнобольных. Была глубокая депрессия, закончившаяся пошатнувшейся психикой, мать не справлялась с ним, врач посоветовал отправить парня в стационар. К тому времени отец бросил их, развелся с матерью Душеньки и отбыл с любовницей, на которой в дальнейшем женился, в неизвестном, извините за выражение, направлении. Мальчик, то есть юноша, а точнее - уже молодой человек, оставался на попечении матери. Знаменитый врач-психиатр Трахтенберг предрек парню, предварительно тщательно (соответственно гонорару) обследовав и изучив его, два пути, полярно противоположные и взаимоисключающие. - Или этот мальчик прославит вас, - сказал он матери Душеньки, - или не будет вылезать из тюрем и психушек. Мать тяжело вздохнула, словно предчувствовала, что сын изберет второй путь, но ошиблась, также как и светило отечественной психиатрии - мальчик избрал третий путь, про который не упомянул радикально настроенный Трахтенберг. Но тогда в сумасшедшем доме, глядя, как больной сын жадно и неразборчиво пожирает принесенную ей передачу, запихивая в рот одновременно котлету и пирожное, она горько посетовала: - Ты всю жизнь мне испоганил... всю жизнь... Чтоб ты сдох. Сын перестал жевать, уставился на мать мутным взглядом удава, начавшего переваривать проглоченное, и с набитым ртом сообщил. - Тут вчера один повесился, - невнятно пробурчал он и зажевал с новой силой. - Не углядели... Шуму было!.. Шухер стоял до небес... Она усталым, ничего не выражавшим взглядом поглядела на него, и хоть взгляд и на самом деле ничего не выражал, кроме крайней усталости, и нельзя было ничего прочитать в нем, тем не менее, он прочитал и спросил, на этот раз предварительно тщательно прожевав и проглотив: - Что, хочешь, чтобы я тоже повесился?! А?! Хочешь?! По глазам вижу - хочешь! Мечтаешь! Обуза я для тебя, да?! Он начинал заводиться, закипать, стал кричать, размахивать руками, разбрасывать и бить посуду, принесенную матерью, на шум прибежал санитар с одним из больных, здоровенным парнем, добровольно помогавшим санитарам за небольшие подачки во время обеда. Душеньку скрутили и повели в палату. Одно пирожное осталось недоеденным, и больной, помощник санитара, уволакивая Душеньку из помещения столовой, то и дело оглядывался на лакомый кусок. Мать сидела некоторое время, опустив голову, безвольно свесив руки, не имея сил плакать, не в силах подняться и уйти. Появился давешний больной детина и, заискивающе глядя на нее, спросил, показывая на пирожное огромной лапой: - Вы не будете это кушать? Она покачала головой. - Берите, - сказала тихо. Он тут же схватил пирожное, запихнул в рот целиком и, благодарно кивая ей, пятясь, пошел к дверям. Но Душенька недолго пробыл в больнице, видимо, временное помрачение обошлось без рецидивов. Потом умерла мать. Он остался один. Было ему уже двадцать семь. И стал он с тех пор усиленно приспосабливаться к жизни, которая его окружала и трепала, и, окружая, трепала и мордовала, и, мордуя, окружала. В науке приспосабливаться он оказался одаренным учеником. Он, конечно, поступил и окончил институт, получил диплом, и впоследствии, когда в его стране, ставшей независимой, стали больше обращать внимание на способности и меньше на дипломы и всякие там корочки, он как раз пришелся ко двору в обществе новой формации - способностей, нацеленных на выживание, у него оказалось гораздо больше, чем знаний, полученных в институте. Отправив диплом и свою специальность библиотечного работника к чертям собачьим и едрене фене одновременно (это было, конечно, парадоксально - человек, прочитавший всего несколько книг до своих двадцати семи лет, приобретает специальность библиотекаря. Но легче всего было поступить на этот факультет, потому и поступал), он стал скитаться по жизни и по профессиям. Впоследствии он перепробовал много профессий. Работал официантом. Насмотревшись и поднаторев в искусстве повара в ресторане, где он работал официантом, подкопал, поклеветал на повара, поинтриговал, наябедничал и в результате занял его место, и надо сказать, с делом справлялся, готовил неплохо, вполне терпимо и сносно для такого заштатного, занюханного ресторана, где он работал. Далее: после того, как в котле с борщем нашли старый дырявый носок (возмездие за интриги и клевету) и Душеньку прогнали в шею, он устроился в другом ресторане, в другом конце города, но теперь уже не поваром, а вышибалой - ресторан был на уровень выше и приличнее первого - то есть охраной. Но старался не доводить возникавшие среди посетителей инциденты до криминальной крайности, чтобы не пришлось применять физическую силу, которой у него было немного. Да и трусоват был и боялся, что вместо того, чтобы он вышвыривал буянов и хулиганов, как бы эти самые хулиганы его самого не вышвырнули и не поставили бы в смешное положение. Далее: работал помощником капитана на прогулочном катере на Приморском бульваре. Далее: на том же бульваре работал смотрителем аттракционов. Работал в цирке, кинотеатре, на ипподроме, в аэропорту, на стоянке автомобилей, завхозом в школе и прочее, прочее. Но все эти работы были малоприбыльные, хоть он изо всех сил и старался вытянуть из своей неудобопроизносимого и низкооплачиваемого места как можно больше и как можно чаще. Стоит ли говорить, как Душенька обрадовался, когда его родного дядю назначили на столь высокий пост директора Аптечного управления. Не стоит, потому что уже говорили. Однажды ночью приснился ему город его детства, когда было Душеньке лет пять, и дом, где они жили, и городская баня, куда водил его отец раз в неделю по субботам купаться, и хлебный магазин, в котором продавали только хлеб и только двух сортов - белый и серый, и не было там никаких булочек, пирожных, печений, чем полны сегодня современные булочные и кондитерские. Тоскливое и в то же время светлое, чудесное чувство охватило его во сне, и он заплакал; две слезинки вытекли из закрытых глаз и поползли, скатились и пропали в прожорливой подушке, пожирательнице слез. Он проснулся и попытался вспомнить строки из единственного поэта, которого знал. Не получалось. Тогда он поднялся с постели, отыскал на обеденном столе среди газет и газетенок, страницы которых были усеяны примитивными полуразгаданными кроссвордами, тоненькую книжицу, что так и не вернул хозяину (пусть ему отрубают обе руки, - вспомнил он слова хозяина книжки), потому как возможности еще раз встретиться с ним Душеньке не представилось, видимо, тот своевременно навел справки и всячески избегал Душеньку, избегал встреч и телефонных разговоров с ним, заранее зная, что на этот раз разговор закончится какой-нибудь тяжеловесной, настойчивой просьбой. И даже пожертвовал книжкой из своей библиотеки, лишь бы не видеть больше этого настырного, прилипчивого, нахального субьекта. Душенька подержал книжку в руке, включил ночник у изголовья кровати, лег и стал читать все стихи подряд. Но вскоре сон сморил его, глаза закрылись, и он, уже выходя из реальности этой осенней ночи и входя в сон, подумал мельком: какое это хорошее средство для сна - стихи. (Окончание следует) |